О. Іоанну Амбразурову было семьдесятъ пять лѣтъ отъ роду, но онъ не утратилъ вполнѣ ни зрѣнія, ни слуха и двигался еще сравнительно бодро для своихъ лѣтъ. Службу въ приходѣ онъ оставилъ года три тому назадъ и теперь жилъ у зятя, замѣстившаго его въ приходѣ и тоже уже старика. О. Іоаннъ еще находилъ возможнымъ исправлять кое-какія требы, но особенно любилъ ходить въ школу, гдѣ занимался съ ребятами совершенно безвозмездно, отъ нечего дѣлать. Голосъ его былъ очень слабый, жиденькій, съ едва замѣтнымъ пригнусомъ и когда надо было сказать громко, онъ выкрикивалъ пѣтушкомъ. Лѣтомъ, когда занятій въ школѣ не было, онъ не сидѣлъ дома, его тянуло на волю, на просторъ, словно онъ торопился насладиться послѣдними минутами земного бытія и хотѣлъ крѣпче запечатлѣть въ своей памяти юдоль плачевную и потомъ уже идти въ жизнь вѣчную.
Рано наступившее въ тотъ годъ лѣто быстро окончилось. Въ воздухѣ холодило и ночи были морозныя, но выдавалось иногда время, когда солнце напрягало всѣ лучи, чтобы дать на прощанье чудный теплый осенній день. И вотъ въ одинъ изъ такихъ дней, въ половинѣ сентября, о. Іоаннъ шелъ, опираясь на клюку, за городъ въ лѣсокъ, стоявшій на пригоркѣ и обнажившійся теперь снизу, такъ что видѣнъ былъ просвѣтъ на горизонтѣ. Морозъ каждою ночью по своему перекрашивалъ лѣтнюю зелень. Побурѣла береза, закраснѣлся дубъ и боярышникъ; зажелтѣла трепещущая осина; липа одѣлась въ песочный цвѣтъ; золотомъ отливаютъ на солнцѣ широкія лапы клена,но безпомощно держатся на вѣткахъ, уныло опустились и висятъ какъ омертвѣвшія руки у паралитика. А поблекшая рябина выставила на видъ красныя кисти своихъ кислыхъ ягодъ... Большое разнообразіе въ убранствѣ осени, но не богатое. Видишь бѣдную вдову, одѣвшуюся изъ кокетства во всѣ яркіе наряды, уцѣлѣвшіе отъ разгрома послѣ мужа. Видна смѣсь всего, всѣхъ цвѣтовъ, пестрота, но нѣтъ жизни и вкуса. Листва валится на сопрѣвшую заплѣсневѣлую траву и готова гнить вмѣстѣ съ опенками у корней срубленныхъ деревьевъ... Чуется запахъ мертвеца...
Грустно стало о. Іоанну и онъ вернулся изъ лѣсу. Направо между городомъ и лѣсомъ расположено было кладбище, обсаженное по оградѣ ветлами. "Милое это дерево!-- ветла,-- думалъ онъ,-- чисто русское, неприхотливое, растетъ всюду -- и на болотѣ и на пескѣ, гдѣ ни посади, и дольше всякаго другого носитъ на себѣ крѣпкую одежу,-- съ ранней весны до глубокой осени она зелена". На могилахъ погнувшіеся памятники, вывѣтрившіяся надписи, подгнившіе кресты говорили о полномъ исчезновеніи когда-то жившихъ людей,-- имъ у живыхъ даже въ представленіи ѣе осталось мѣста. Только въ кладбищенской церкви, въ поминаньяхъ, лежавшихъ на закапанномъ воскомъ низенькомъ столикѣ рядомъ съ канунницей, остались ихъ имена, пустые звуки. А вѣдь сколько жило, жило людей! Сколько именъ на крестахъ, и сколько имъ такихъ пожеланій, отъ которыхъ открещиваются сами пожелавшіе!
"Покойся, милый прахъ, до будущаго вѣка,
Сія участь всякаго человѣка".
-- "Какъ бѣдна могильная поэзія"!-- думалъ о. Іоаннъ, пробѣгая глазами знакомыя надписи и спѣша къ высокой березѣ на краю обрыва, къ, могилѣ своей жены, схороненной лѣтъ десять тому назадъ.
-- "Ну, старуха, скоро, видно, я къ тебѣ приду,-- говорилъ вслухъ о. Іоаннъ.-- Больше ждать нечего, завтра юбилей, послѣдняя честь, что-то будетъ тамъ за гробомъ!"
Слезы навернулись у него на глазахъ, отъ того-ли, что старуха не увидитъ готовящагося ему торжества, отъ того-ли, что ему не хотѣлось умирать, а умирать надо. "Надо, надо"! шептало ему сознаніе. Но подулъ холодный вѣтерокъ, онъ закутался плотнѣе въ рясу и, перекрестившись, пошелъ домой.
Въ свое время онъ тоже былъ благочиннымъ и, когда до него доходили слухи о раздрягахъ въ духовенствѣ, онъ обсуждалъ дѣло съ своей точки зрѣнія и давалъ совѣты, иногда очень оригинальные. Такъ какъ рознь между вторымъ и третьимъ благочиніями была настолько общеизвѣстна, что о ней всѣ говорили, то о. Іоаннъ о ней не могъ не знать, и когда онъ услышалъ отъ своего зятя, что оба благочинные будутъ у него на юбилеѣ, то вниманіе его было почти всецѣло этимъ занято. Придя съ кладбища, онъ позвалъ къ себѣ дочь, тоже ужъ старуху, и, кашляя старческимъ дряхлымъ кашлемъ, сказалъ:
-- Ну, вотъ, Аннушка, пріѣдутъ гости... да, пріѣдутъ...