-- Тащи все на постоялый дворъ,-- приказывалъ о. Никандръ.-- Выкормилъ-ли лошадей?
-- О, да я третьи сутки здѣсь, весь овесъ стравилъ, не чаялъ и дождаться...
-- А дома все благополучно?
-- Все въ добромъ здоровьицѣ. Матушка кланяется.
-- А еще что скажешь? -- грубовато осадилъ о. Никандръ. Ѳедоръ сконфузился и смолкъ, понявъ неумѣстность выдуманной имъ любезности отъ имени матушки, на которую та его не уполномочивала. "Болтунъ!" -- сказалъ бы въ другое время о. Никандръ, если было не лѣнь говорить съ работникомъ.
II.
Ярко вычищенный ведерный самоваръ солидно стоялъ на краю большого стола, въ половину покрытаго красной клѣтчатой скатертью, и воодушевленно пыхтѣлъ парами до самаго потолка, покапывая изъ длиннаго основательнаго крана на маленькій ржавый подносъ. О. Никандръ заваривалъ чай. Иванъ Петровичъ сидѣлъ нѣсколько поодаль к выжидательно курилъ. Затѣмъ онъ, нарушая неловкость непривѣтливой тишины, спросилъ у хозяйки постоялаго двора другой чайникъ.
-- Развѣ въ особицу? -- отозвалась та изъ за перегородки.-- А вы бы вмѣстѣ. У насъ много этакъ пьютъ, не токма извозчики, а и купцы: каждый по щепоткѣ своего чая въ одинъ чайникъ положитъ, и пьютъ себѣ на здоровье. Оно даже скуснѣе отъ разныхъ чаевъ...
Крестникъ вопросительно глядѣлъ на крестнаго, ожидая согласія.
-- Что же, и этакъ можно, сыпь сюда,-- сказалъ тотъ, поднявъ крышку отъ своего чайника. Иванъ Петровичъ всыпалъ ложечку и намѣреваяся зацѣпить другую, но о. Никандръ замѣтилъ: