III.
Черезъ часъ Началовъ вошелъ въ тѣнистую рощу, обезображенную вырубкою участковъ въ видѣ продолговатыхъ четыреугольниковъ. У развѣсистой березы онъ разулся и, сбросивъ съ головы фуражку, распластался на мягкой сочной травѣ, вытягивая руки и ноги, нывшія отъ непривычной ходьбы подъ палящими лучами солнца.
Лежа на спинѣ, онъ смотрѣлъ на прозрачное голубое небо, по которому плыли свѣтлыя облачка, играя въ перегонку, а съ ними, казалось, двигались и верхушки сосенъ, изрѣдка сбрасывавшія съ себя то сучекъ, то шишку. Былъ полдень. Птицы попрятались и не щебетали. Только человѣческій голосъ звонко надрывался: "Марѳутка! куда тя лѣшій занесъ? Иди сюда -- ягодъ здѣсь бугры"! Но Марѳутка куда-то безслѣдно пропала, пропалъ и голосъ, ее звавшій, и лишь рои комаровъ, толстыхъ черныхъ мухъ и осъ тревожили своимъ жужжаньемъ эту млѣюшую тишину, плотно насыщенную ароматомъ сосны и полную скрытыхъ звуковъ, которые вдругъ оживали, когда по верхушкамъ деревьевъ, точно по клавишамъ, пробѣгалъ вѣтеръ. Изрѣдка выползала изъ-подъ гнилого корня погрѣться на самый припекъ песчанаго бугорка ящерица, и опять уползала въ норку, шелестя сѣрой чешуей по сухому дереву. Невдалекѣ шевелилась муравьиная куча. Муравьи безшумно, съ неустанной энергіей и оживленно сновали по едва замѣтнымъ, какъ тонкая нитка, протореннымъ тропинкамъ, и Началову внезапно вспомнился текстъ: "лѣниве, воззри на мравія". Это придало философское направленіе его мыслямъ.
-- "Большое терпѣніе у этой твари,-- подумалъ онъ.-- Не то же ли и человѣкъ? Мятется и хлопочетъ... А для чего? Вотъ и моя жизнь -- весь вѣкъ одно терпѣніе. А чѣмъ увѣнчается?.."
Смутно вспомнилась ему смерть отца-дьячка. Затѣмъ, безконечныя слезы матери-просвирни, земные поклоны передъ попомъ, который долго не соглашался дать вдовѣ мѣсто просвирни, поклоны передъ гордой матушкой, передъ благочиннымъ и передъ богатыми мужиками. Дальше -- ученье въ духовномъ училищѣ. Первый годъ онъ учился на свой счетъ. Какъ тогда управилась мать, одному Господу извѣстно. Потомъ онъ былъ принятъ на казенный счетъ и вотъ съ тѣхъ поръ безпрерывно въ теченіе цѣлыхъ десяти лѣтъ не выходилъ изъ бурсы. Начальство и учителя относились къ нему какъ-то безконечно равнодушно. Ничѣмъ онъ не обращалъ на себя ихъ вниманія: ни лѣнью, ни усердіемъ, ни глупостью, ни дарованіями; только иногда при видѣ взъеророшенныхъ, нечесаныхъ волосъ, испачканнаго въ мѣлу пиджака безъ пуговицъ или чернильныхъ пятенъ на губахъ и пальцахъ съ большими ногтями въ траурѣ, они называли его неряхой и растрепой; въ этомъ отношеніи, впрочемъ, онъ былъ лишь наиболѣе яркимъ представителемъ питомцевъ духовной школы. Ученье шло ни шатко, ни валко, курсъ онъ кончилъ середка на половинѣ. Большихъ желаній у него не было, званіе попа, жена и приходъ -- были предѣломъ его мечтаній... Одно время подумывалъ было въ монахи, потомъ рѣшилъ, что, хотя житье хорошее, но "для сего нуженъ подвигъ"...
-- "Нѣтъ ужъ будемъ жить да поживать въ какой-нибудь Тошниловкѣ..."
Теперь Началову живо рисовался приходъ о. Никандра -- большое село Цыпровка, гдѣ о. Никандръ накопилъ тысячи. Народъ тамъ богатый, работящій, раскольниковъ нѣтъ и, главное, приходъ неиспорченный: духовное сословіе почитаютъ, поповскую повинность считаютъ важнѣе всякой другой, въ долгъ не крестятся, не вѣнчаются и не погребаются. "Вотъ бы туда ввалиться, въ Цыпровку! Подышалъ бы, какъ о. Никандръ".
-- "А что касается Глашеньки, то она по виду, право, довольно пригожа, безъ всякаго сравненія съ наблюдательской Надеждой безнадежной, принаряди только! А что она необразована -- бѣда небольшая! Что образованная, что необразованная -- толкъ одинъ". Знаетъ онъ этихъ епархіалокъ -- пока учится или сама учитъ въ школѣ, кое-что еще мельтешится у нея въ головѣ, а какъ вышла замужъ, подуть каждый годъ дѣти, смотришь,-- совсѣмъ неузнаваема, расползлась, какъ нидерландская корова, талія въ бревно... Какая ужъ тутъ наука! Двухъ строкъ правильно не напишетъ!.. Живутъ и безъ науки, да еще какъ живутъ, со стороны завидуютъ. Да и къ чему сельской попадьѣ большія свѣдѣнія? Знавалъ онъ такую-то -- изъ классныхъ дамъ. Книжки читала, разными учеными вопросами интересовалась,-- фагоцитами, "ролью женщины въ современномъ обществѣ", теоріей какого-то американца Джоржа, жидкимъ воздухомъ, телеграфомъ безъ проволокъ и прочее тому подобное... И вышла съ ней отъ этой учености штука. Были именины у о. наблюдателя, гостей -- гибель. Засидѣлись до вечера и пошли всѣ прогуляться -- компанія большая -- и попы, и попадьи, и епархіалки, и семинаристы. А тутъ какъ разъ лунное затменіе, всѣ смотрятъ на небо. Вотъ ученая попадья и говоритъ: "Смотрите, господа, отъ луны остался только маленькій сегментъ"! Всѣ переглянулись и словно по уговору вдругъ: "ха-ха-ха"! А мужъ уже былъ, что называется, подшафе, да и безъ этого, разумѣется, обидно... И давай ученую даму раздѣлывать:-- "Доѣхала, говоритъ, ты меня своею ученостью. Говорила бы лучше: "серпъ"! -- всѣ бы тебя поняли. А то, на-ка, выворотила: "сегментъ"!.. Эхъ ты, madame Сегментова..." Насилу въ тарантасъ утолкали разъяреннаго супруга, а онъ оттуда свое кричитъ: "Дуракъ тотъ, у кого жена умная; не прельщайтесь, господа, бабьимъ умомъ"! До слезъ ее довелъ. Съ тѣхъ поръ и прозвали ихъ Сегментовы, хотя настоящая фамилія ихъ была Секторовы. Да это еще что! А то вдругъ въ голову взбредетъ: на курсы, учиться! И вѣдь, чего добраго, уѣдетъ, ничего съ ней не подѣлаешь, особенно, если дѣтей нѣтъ... То-ли дѣло неученая -- смирна, кротка, послушна, чего больше и желать?! Пусть ее знаетъ свое дѣло -- огурцы солитъ, ватрушки стряпаетъ, съ ребятишками безъ гнѣва няньчится... Нѣтъ, рѣшительно, Глаша Чистосердова будетъ лучше всякой Сегментовой. И передъ тещей носа не задеретъ, сама росла въ бѣдности, не Богъ вѣсть какая барыня.
-- "Только одно,-- подумалъ вдругъ Началовъ:-- какъ это о. Никандръ легко предлагаетъ... Знаю я его -- въ сущности, жила анаѳемская, а тутъ вдругъ -- расщедрился -- бери племянницу и приходъ съ нею... Плутъ большой, всегда на грошъ пятаковъ намѣняетъ. И тутъ что-нибудь неспроста... Ну, да посмотримъ!"
Началовъ поднялся и пошелъ бодрымъ шагомъ. Вскорѣ въ лощинѣ попался ему ручеекъ черезъ дорогу, онъ напился холодной воды и запѣлъ. Гулко раздавался его залетный теноръ по тихо млѣющему бору. За "Волною морскою" онъ спѣлъ длинный богородиченъ знаменнаго распѣва, потомъ Херувимскую Бортнянскаго No 6 и для сравненія таковую же Архангельскаго. Послѣ духовнаго репертуара слѣдовалъ свѣтскій.