"Ужъ не я-ль тебя на груди ласкалъ,
"Ты внимала мнѣ съ полюбовію-ю-ю!..
Долго тянулось это ю, вертясь воронкой въ воздухѣ, какъ вдругъ на крутомъ поворотѣ дороги пѣвецъ неожиданно натолкнулся на знакомый экипажъ, откуда въ полуоборота, скривившись, смотрѣлъ крестный съ самымъ страдальческимъ выраженіемъ лица. Крестникъ остановился, какъ вкопаный, въ нѣмомъ изумленіи, съ раскрытымъ ртомъ, не успѣвъ додѣлать финалъ любимой семинарской рулады на ю по образу заносящагося въ облака жаворонка.
-- Этакое горе, Ваня, задѣли за корягу, ось и хряпнула,-- печаловался о. Никандръ.
-- А гдѣ Ѳедоръ?
-- За осью въ деревню ускакалъ, а я вотъ часа два сижу. Ты побудь со мной, не уходи; чай, усталъ, присядь, отдохни. Больно мнѣ скучно и боязно,-- ну, какъ лошади сорвутся да ускачутъ, что тогда дѣлать? Смотри, какъ бѣсятся. Или и иное что...
Двѣ лошади стояли поодаль, выпряженныя и привязанныя къ гнувшемуся молодому дубочку. Онѣ фыркали, отмахивались отъ комаровъ хвостами, валялись и, сердито стуча копытами, далеко отбрасывали сыроватую землю -- чуть не въ бороду о. Никандру.
-- Мнѣ все равно некуда торопиться,-- отозвался крестникъ и подумалъ, что крестнаго "Господь наказалъ за равнодушіе къ пѣшей роднѣ".
Онъ сѣлъ на пенекъ въ тѣни ближайшаго дуба и закурилъ папиросу.
-- Это вотъ ты кстати закурилъ, отъ насѣкомыхъ помогаетъ. Жаль, что я такой привычки не имѣю... А, впрочемъ, дай-ка и мнѣ папиросочку, я затягиваться не буду, только попыхаю на комаровъ. Фу, проклятые, какъ иголками, жалятъ, никакого терпѣнья нѣтъ, чисто египетская казнь! -- о. Никандръ въ раздраженіи хлопнулъ себя по щекѣ, сдавивъ большого слѣпня, и закашлялся отъ табачнаго дыма.