-- А чего ты ротозѣлъ? Прямо бы съ нимъ и отправился. Ахъ, я, бишь, забыла, что вы врозь ѣхали... Ну, а ты не ропщи. Ты подумай только, если это сбудется, онъ навѣкъ тебя облагодѣтельствуетъ.
-- Мало я вѣрю. Не похоже на него: надуетъ.
-- А кто знаетъ? Его хорошенько и не разберешь. Хитрый онъ, можетъ, вовсе и не изъ скупости, а просто пыталъ тебя насчетъ тарантаса,-- не разсердишься-ли ты, не покажешь-ли неудовольствія, чтобы характеръ твой узнать. У всякаго вѣдь на сердцѣ защекочетъ, а ты кротость показалъ... Это хорошо. Вотъ онъ тебя и держитъ въ примѣтѣ... Ничего, достигай, Иванъ Петровичъ, достигай!
Мать радовалась и поощряла. Сынъ плохо вѣрилъ въ теорію объ испытаніи его кротости посредствомъ икры и тарантаса, зная хорошо, что никакія силы вплоть до грома небеснаго не въ состояніи внушить о. Никандру сочувствіе къ чужому положенію, если тутъ не замѣшивается его личный интересъ. И теперь Иванъ Петровичъ спрашивалъ мать, какая же можетъ произойти выгода для о. Никандра отъ супружества его крестника съ племянницей, да еще съ передачей прихода?.. Мать сразу разрѣшила недоумѣніе:
-- Чудной ты, Иванъ Петровичъ! Не вѣкъ же ему на свѣтѣ жить, съ собой на тотъ свѣтъ прихода не возьметъ. А какъ захвораетъ или тяпнетъ кондрашка, такъ еще при жизни хлебнетъ горя съ неизвѣстнымъ человѣкомъ. А отъ тебя благодарность...
-- Ну, такъ вплотную сватать Глашу?
-- Само собою разумѣется... Иной разъ смѣшкомъ-смѣшкомъ, а глядь, дѣло и выйдетъ. И откладывать нечего, въ воскресенье и поѣзжай.
Какъ ни философски относился Иванъ Петровичъ къ своей внѣшности, но и онъ смутился, когда съ нѣкоторою тщательностью осмотрѣлъ свой жениховскій гардеробъ. Дырочка, раньше едва замѣтная на лѣвомъ сапогѣ, послѣ дороги стала уже явственной дырой, приводившей молодого человѣка въ меланхолію и даже раздраженіе. Однако онъ скоро справился съ этимъ затрудненіемъ при помощи лоскута синей сахарной бумаги, засунувъ его внутрь сапога и жирно наваксивъ снаружи. Съ брюками тоже уладилось -- обрѣзалъ бахрому внизу и спустилъ немного подтяжки. Сюртукъ доставилъ больше всего затрудненій: сальныя пятна отъ бурсацкихъ щей ни за что не хотѣли оставлять свое видное мѣсто на бортахъ. Однако, послѣ долгой работы щетки, ножичка, керосина съ водкой, и они поддались, сообщивъ, впрочемъ, насиженному ими мѣсту рыжевато-мутный фонъ, довольно замѣтный при сравненіи съ фалдами, отчего казалось, будто сюртукъ сшитъ изъ разноцвѣтныхъ матерій. Обтертыя на груди пуговицы отливали сталью, но все это могло сойти: почти у всякаго семинариста такъ. А жилетка -- дѣло пустое, ея хоть и совсѣмъ не надо, только сюртука не растегивай. Что всего болѣе сокрушало Ивана Петровича, такъ это -- сорочка. Надо бы, строго говоря, имѣть крахмаленную, но въ семинаріи казеннымъ ученикамъ, сиротамъ, таковыхъ не полагалось, а свою завести -- откуда взять денегъ просвирнину сыну? Изъ учительскаго жалованья въ восемь цѣлковыхъ... до крахмалу-ли тутъ! Попенявши на непредусмотрительное семинарское начальство и на скаредное совѣтское управленіе, Иванъ Петровичъ спрашивалъ себя: Неужто глухую жилетку надѣвать? Хорошо-ли?.. Вотъ въ тѣхъ краяхъ, гдѣ его евнухомъ прозвали, всѣ женихи не только въ чистыхъ сорочкахъ ходятъ, а еще свѣтлые галстухи надѣваютъ, да зашпиливаютъ ихъ модными булавками съ брилліантами симбирской воды... Да, рискованно сватать невѣсту -- безъ галстуха!
-- Постой-ка,-- догадалась мать,-- я сбѣгаю къ писарю.
-- Придется-ли? У него шея-то, какъ у борова, а у меня, какъ на грѣхъ, гусиная...