За стукомъ колесъ не слышно было сопѣнія батюшки, только грудъ его съ крестомъ мѣрно вздымалась и иногда въ сладкій моментъ глубокаго сна, высоко поднявшись, начинала медленно опускаться -- однимъ продолжительнымъ дыханіемъ, уходившимъ куда-то въ глубь, казалось, до полнаго, исчезновенія. Широкое тѣло грузно колыхалось всей массой изъ стороны въ сторону, соотвѣтственно порывистымъ движеніямъ паровоза, громыхавшаго по уклонамъ насыпи. На слѣдующей станціи, при остановкѣ поѣзда на короткій промежутокъ, о. Тронинъ только повернулся на бокъ и снова предался безмятежному сну. Крестникъ курилъ папиросу за папиросой, бдительно оберегая купэ отъ вторженія нежелательныхъ элементовъ, при чемъ однажды ему пришлось немного покривить душой и сказать какой-то дамѣ, будто батюшка очень боленъ, всю ночь не спалъ и только теперь немного забылся.
-- Бѣдный! -- пожалѣла дама и сѣла рядомъ съ рыжимъ торговцемъ, любезно убравшимъ свои ноги, обутыя въ лоснящіеся сапоги бураками.
Раздался продолжительный свистокъ.
-- Къ Кузнецку подъѣзжаемъ,-- сообщилъ торговый человѣкъ...
Началовъ осторожно коснулся плеча крестнаго, который приподнялся весь въ поту, какъ купаный.
-- Ну, и задалъ же я храповицкаго...
-- Сладко поспали, ваше высокоблагословеніе, да; завидки даже брали насъ со стороны,-- отвѣтствовалъ торговецъ съ слащавой улыбкой во весь ротъ.-- Будить жалко было.
-- Неужели Кузнецкъ? какъ скоро... Ты, Ваня, пожалуйста, помоги мнѣ собраться.
-- Что же, можно.
-- У тебя вотъ ничего нѣтъ, ты, какъ древній римлянинъ, все свое съ собою носишь, а я вотъ обременилъ себя. Все попадья... каждый разъ навяжетъ этихъ порученій -- того купи, другого не забудь -- пуда четыре и везу всякой всячины. Мученикъ!..