За безумие её подвига.
Она даже не зная это сделала. Но если бы знала?
На какую жертву не пойдёт женщина? Нет такой жертвы.
Но теперь сказать или нет ей всё, тайну моей души?
Нет, не скажу. Никогда! Никогда! Открыть ей всё -- значит, отнять у неё всё, отравить её любовь к детям, всю мечту, которая у ней с ними связана, поселить сомнение к себе, вечную боязнь за меня. Передать ей все свои мысли? О, нет, это её убьёт! Нет, нет, затаю всё, обману навсегда.
Дети росли. Надя радуется за них и светло смотрит в будущее, живя в обмане жизни.
У меня страх смерти прошёл, но нет радости жизни -- правды жизни рвёт покровы лжи.
Не могу я не видеть, что физическая и психическая организация моих детей не ослаблена природой в её стремлении к разрушению. Она такая же подвинченная, как и у отца. Быстрое развитие мозга на счёт мускулатуры, беспрерывное кипение всяких чувств, несдержанность, порой прямо непонятные выходки -- всё это наводит горькие думы на меня, понимающего, в чём дело, но не знающего выхода из такого положения. По виду, впрочем, дети производят приятное впечатление на окружающих -- посторонние восхищаются ими, их задушевной весёлостью, нежностью, грацией, шутками, неожиданными скачками мысли и блестящими сочетаниями, игрою фантазии и бессознательным остроумием. Но не радует меня -- ни это всё, ни, тем более, блестящие успехи дочери, поражающей всех исключительной памятью и уменьем говорить, когда она изумительно гармонично и легко подбирает выражения, не чувствуя никакого затруднения во внешней передаче своих душевных движений. Есть что-то чересчур прозрачное в её теле, слишком тонкие покровы даёт плоть духу, это какая-то кисея, через которую всё просвечивается, что-то слишком одухотворённое и чистое заключено в худенькую девочку.
У моих детей всякое чувство выражается как-то иначе, чем у других. У прочих ни одно чувство не высказывается одно, а непременно цепляется попутно за другие, образуя сетку. У моих же детей нет этих петлей, зацепок, спутников, отзвуков, подзвуков, оттенков, нет гаммы. Если у них любовь, -- то только одна любовь -- без ревности, без эгоизма, без гнева и капризов -- один порыв, как луч солнца, ясный, светлый, огненный.
Кажется, что у Оли и Горочки каждый волосок живёт своей жизнью без связи с другими. Это какой-то красивый ящичек, где скрыто столько дивных разноцветных хрусталиков от разных пород, и всё они чуть-чуть склеены... Но полить на эту мозаику горячей водой -- и всё рассыплется, не будет жизни в этом искусственном сочетании. Каждое душевное движение стоит особняком и входит в жизнь целого, как колышек срубленного деревца без корней, -- он пускает и почки, и листья, которые тянутся некоторое время, борясь со смертью, и кора у колышка зелёная, но всё это не жизнь, а только мираж жизни. Насколько чужие дети устойчивы и живучи, настолько мои хрупки, недолговечны. И живут они -- только благодаря редкому уходу, да докторам и лекарствам. И если выживут, то жизнь станет тянуть из них какую-нибудь жилу без конца, и вся их жизнь может обратиться в длинную, легко рвущуюся полосу телеграфной ленты с чёрными точками. Кажется, они спешат жить, и природа, точно зная их мотыльковое существование, не отказывает им в этом стремлении всё схватить, всё обнять, всё в жизни понять, и балует, как больных, за час до смерти -- всё щедро даёт, что ни попросят, что ни пожелают... Катастрофа, катастрофа...