-- Это как же вышло?
-- Ухаживал, ухаживал я за больными, а под конец и сам рехнулся. Помните, как с вами я обходился? Бывало, говорите, а я слушаю, стараюсь поймать ваши мысли и потом направить на разумную точку. Для сумасшедших нет ничего лучше, как с ними говорить и понять их. А как они поддадутся, так и можно на них действовать, выводить их мысли из трущобы на свет Божий. Неучёный я, конечно, необразованный, но чуял сердцем, что больше доктора значу иногда, если займусь... Вот, как с вами тогда... Ведь выздоровели вы? Но никто не думал, что вернётесь здоровым тогда от нас. А после вас мне удалось и ещё пособить другим господам -- человек десять выздоровели при моём уходе и, выходя из лечебницы, говорили: "Ну, Егор, кабы не ты -- плохо бы наше дело"... И стало мне от этих благодарностей так тепло в душе, что уже больше ничего не надо. И полюбилось мне это дело -- спасенье от безумия, и стал я в него больше входить. А в конце концов любить стал и больных, привязываться к ним. И меня любили. Но знаете, Пётр Васильевич, после каждого больного, как он выздоровеет и его выпустят, у меня начиналась тоска. Мне его жаль становилось, точно я кого терял родного, дорогого, и притом навсегда. Ведь, понимаете, может быть, он без меня погиб бы, никогда бы не вылечился, а я его своим простым деревенским словом отрезвлял, ободрял, оживлял. Ведь они возрождались от меня... Вы меня извините, Пётр Васильевич, что я так выражаюсь, почти не по-мужицки. За десять-то лет чего я не переслушал! Были у меня на руках и студенты, и учёные, и писатели, и профессора. Меня к ним тянуло, и я просил доктора приставлять меня к ним. И в то время, когда они лечились -- Господи! -- как у них мысль работала! Никогда в жизни у здоровых людей такой речи не услышишь! Надо только ухватить нить, а потом всё поймёшь. И я понимал, и внимал... И учился... Что делать, не сподобился слушать умных людей, когда они здоровы, так благодарение судьбе хоть за то, что она позволила слушать их в расстройстве, и то ладно. Нашему брату, неучу, все обносочки достаются... Износят пальто господа -- дарят, выжмут из человека всю мысль -- слушайте потом бывшего профессора, хожалые мужики и сиделки!.. Ну, конечно, иной раз и старое пальто греет пуще нового, и бывает иной сумасшедший, который даст сто очков вперёд здоровому. Вот почему я даже как будто от мужицкой речи отвык... Школа своего рода... А я к тому же кое-что почитывал, доктора дозволяли это, давали книги из библиотеки и сами выбирали мне...
-- Пойдёмте, Егор... как вас по отчеству?.. в мой кабинет и поговорим: чего же мы стоим?
-- Да, присесть бы, ноги у меня больные, долго стоять не могу, с тех пор, как целых пять вёрст бежал в осенние заморозки босиком за одним сумасшедшим чиновником, вздумавшим топиться.
Мы вошли в кабинет.
-- Ну, садитесь, Егор... Петрович, кажется?
-- Да.
-- Рассказывайте дальше.
-- Вот так и случилось... Выводил, выводил я других, а сам увяз... Заразился мыслями от сумасшедших, всё равно как заражают от чахоточных, когда у них палата насыщается этими чахоточными, извините, бациллами. А в сумасшедших домах весь воздух пропитан заразными мыслями, ими дышишь весь день, всю жизнь. Боже, чего за день не переслушаешь! А за десять-то лет какая голова вытерпит?! Сами доктора иногда от леченья сумасшедших с ума сходят, а они всё-таки меньше других с ними бывают и меньше внимают. Они боятся войти в душу больных, сторонятся, их оторопь берёт, они иной раз руками отмахиваются, отбиваются от диких мыслей больных, чтобы эти вредные, извините, идеи не вошли в них. Потому что никакой мысли на свете нет сильнее, как мысли сумасшедшего; сила в ней необычайная, захватывающая всю душу. А я простой человек, и притом, как бы это сказать, чувствительный, что ли... Всякое чужое горе меня забирает. Так уж это от природы мне досталось. Горя я много видел, Пётр Васильевич, в крестьянском быту, когда с матерью-вдовой перебивался по чужим людям, и чего-чего не перестрадал! Да. А в лечебнице только одно горе, и какое горе! И в больных горе, горе и в здоровых, которые приходят повидаться с больными. Слёзы, слёзы без конца -- целое море слёз, до того, что даже притупляются чувства. Многие из приставленных к больным грубеют и бьют больных. Со мною, впрочем, этого не случалось. Били меня сумасшедшие не раз и сильно били, но чтобы я сдачи давал -- ни Боже мой!.. Но хуже всяких побоев, это смотреть, как больные видаются со здоровыми. Больные не узнают здоровых, которые не понимают больных, -- все точно из разных миров приходят. Только я один, третье лицо, хожалый мужик, понимал обе стороны. Понимал и ничего не мог сделать. Вот она где -- душа-то бьётся, пуще всякой пытки!.. Особенно когда сумасшедшие хохочут, а здоровые навзрыд плачут, как это, например, было с одним мужем, который с ума сошёл от измены жены, а жена сознала свою вину, да поздно, и готова была убить себя, когда увидела, что искренне любящий её муж никогда не войдёт в разум, не поправится... Одолжите покурить, Пётр Васильевич...
-- Пожалуйста, вот берите.