-- Ну, хорошо, хорошо, сказала Лизбета, не желая показать, что она поняла настоящій смыслъ словъ сына.-- Да и кому-же, какъ не матери, всегда пріятно видѣть тебя принаряженнымъ? Когда ты умоешь лицо, такъ-что оно свѣтится у тебя, точно гладкій бѣлый камешекъ на пескѣ, да хорошенько пригладишь волосы, и когда глаза у тебя блестятъ -- вотъ какъ теперь,-- такъ для твоей старухи матери это лучше всякой картины. Я больше никогда ничего тебѣ не скажу, надѣвай свое новое платье, когда тебѣ вздумается,-- я никогда больше не буду тебя этимъ пилить.
-- Ну, вотъ и чудесно. До свиданья, мама, сказалъ Адамъ, цѣлуя ее, и быстро зашагалъ прочь.
Онъ но видѣлъ другого средства положить конецъ этому діалогу. Лизбета осталась стоять на мѣстѣ и, заслонивъ глаза рукой отъ свѣта, смотрѣла ему вслѣдъ, пока онъ не скрылся. Она вполнѣ поняла скрытое значеніе его словъ, и теперь, потерявъ его изъ вида, медленно повернула къ дому, бормоча вслухъ (она привыкла думать вслухъ въ тѣ долгіе дни, когда ея мужъ и сыновья уходили на работу и она оставалась одна): "Ну, вотъ, такъ я и знала! На дняхъ онъ придетъ мнѣ объявить, что женится на ней. Онъ приведетъ ее въ домъ, и она будетъ командовать мной,-- начнетъ распоряжаться въ домѣ, подавать на столъ лучшія наши тарелки -- съ синей каемкой, и перебьетъ ихъ, чего добраго; а на Троицу исполнится двадцать лѣта, какъ онѣ куплены,-- мой старикъ купилъ ихъ тогда на ярмаркѣ для меня,-- до сихъ поръ ни одной не разбилось... Ну, пусть!-- продолжала она еще громче, схвативъ со стола свое вязанье.-- А все таки, пока я жива, я не дамъ ей вязать чулки для моихъ мальчиковъ,-- ни вязать, ни надвязывать. А когда я умру, пусть-ка повяжетъ сама. Тогда небось Адамъ скажетъ, что никто не умѣлъ такъ хорошо потрафить на его ногу, какъ его старуха мать. Пусть-ка повяжетъ тогда! Я знаю, она ни пятки вывязывать, ни спускать не умѣетъ, а носки будутъ у нея выходить такіе длинные, что и сапога не одѣнешь. Вотъ что выходитъ, когда мужчина женится на молоденькой. Мнѣ было за тридцать, да и покойнику моему тоже, когда мы съ нимъ поженились, и никто не называлъ насъ стариками. А она въ тридцать лѣта будетъ старая кляча, и не мудрено: зубы не всѣ еще вырѣзались, а она вздумала замужъ идти".
Адамъ шелъ такъ скоро, что не было еще семи часовъ, когда онъ подходитъ къ воротамъ фермы. Мартинъ Пойзеръ съ отцомъ еще не возвращались съ луговъ. Бея семья до послѣдней души -- даже черная съ подпалинами такса -- была на лугу; дворъ охранялъ одинъ только бульдогъ, и когда Адамъ подошелъ къ кухонной двери, которая стояла настежъ, онъ увидѣлъ, что и въ свѣтлой, сверкавшей чистотою кухнѣ не было никого. Но онъ догадался, гдѣ была мистрисъ Пойзеръ, а, можетъ быть, и еще кое-кто: онѣ должны были услышать его, и онъ постучался въ дверь и спросилъ громкимъ голосомъ:
-- Дома мистрисъ Пойзеръ?
-- Входите, входите, мистеръ Бидъ,-- откликнулась мистрисъ Пойзеръ изъ молочной. Она всегда титуловала Адама мистеромъ Бидомъ, когда принимала его у себя.-- Входите прямо сюда, въ молочную,-- мнѣ нельзя отойти отъ сыровъ.
Адамъ прошелъ въ молочную, гдѣ мистрисъ Пойзеръ и Нанси прессовали сыры, и остановился въ дверяхъ.
-- Навѣрное вы подумали, что въ домѣ все вымерло,-- сказала ему мистрисъ Пойзеръ.-- Всѣ работаютъ на лугу; впрочемъ, картинъ скоро вернется: они только додѣлаютъ стогъ, а возить будемъ завтра, съ утра. Мнѣ пришлось оставить Нанси дома, потому что Готти собираетъ сегодня смородину. Эта смородина вѣчно поспѣетъ не во-время, когда всѣ руки заняты. А поручить собирать ее дѣтямъ никакъ нельзя; вы вѣдь знаете, какъ они это дѣлаютъ:-- одну ягодку положатъ въ корзину, а двѣ -- себѣ въ ротъ. Это все равно, что осъ на ягоды напустить.
Адаму очень хотѣлось сказать, что онъ побудетъ въ саду до возвращенія мистера Пойзера, но не хватило храбрости, и онъ сказалъ:
-- Ну, такъ я посмотрю пока вашу самопрялку. Гдѣ она у васъ стоитъ? На кухнѣ?-- я, можетъ быть, найду.