-- Нѣтъ, я вынесла ее въ гостиную; да это не къ спѣху, я вамъ сама ее потомъ покажу. А вы сходите лучше въ садъ и скажите Гетти, чтобъ она прислала мнѣ Тотти. Дѣвочка послушается, если ей строго сказать, а Гетти -- я знаю,-- даетъ ей тамъ объѣдаться смородиной. Пожалуйста, мистеръ Бидъ, пришлите ее, я буду вамъ очень обязана, а кстати посмотрите наши ланкастерскія и іоркскія розы: онѣ теперь такъ чудесно цвѣтутъ... Постойте! Не выпьете-ли сперва сыворотки? Я знаю, вы любите сыворотку, какъ, впрочемъ, почти всѣ, кому не приходится хлопотать около нея.
-- Благодарю васъ, мистрисъ Пойзеръ, не откажусь, сказалъ Адамъ,-- сыворотка для меня лакомство; я готовъ пить ее хоть каждый день вмѣсто пива.
-- Да, да, хлѣбъ сладко пахнетъ для всѣхъ, кромѣ пекаря,-- сказала мистрисъ Пойзеръ, доставая съ полки небольшую бѣлую кружку и зачерпывяя сыворотки изъ кадушки.-- Миссъ Ирвайнъ мнѣ всегда говоритъ: "Ахъ, мистрисъ Пойзеръ, какъ я завидую вашей молочной и вашему птичнику! Какая это чудесная вещь -- хозяйство". А я ей отвѣчаю: "Да, хозяйство -- чудесная вещь для того, кто смотритъ на него со стороны и не знаетъ, сколько съ нимъ связано труда, хлопотъ и порчи крови".
-- Однако, мистрисъ Пойзеръ, ваше хозяйство такъ хорошо идетъ, что я думаю, вы не промѣняли-бы его ни на что другое,-- сказалъ Адамъ, принимая отъ нея кружку.-- Развѣ не пріятно вамъ видѣть хорошую молочную корову, когда она стоитъ но колѣна въ травѣ,-- теплое парное молоко, которое цѣнится въ подойникѣ,-- свѣжее масло, совсѣмъ готовое для рынка,-- телятъ и всякую домашнюю птицу? Мнѣ кажется, для хорошей хозяйки не можетъ быть лучшаго зрѣлища... Нью за ваше здоровье. Дай вамъ Богъ сохранить силы до старости, чтобъ вы могли всегда такъ же хорошо смотрѣть за вашей молочной, какъ вы дѣлаете это теперь, и быть образцомъ для всѣхъ хозяекъ въ округѣ.
Мистрисъ Пойзеръ не улыбнулась на этотъ комплиментъ,-- никто еще никогда не уличалъ ее въ такой слабости,-- но по лицу ея, какъ солнечный лучъ, разлилось спокойное удовольствіе и смягчило обыкновенно суровый взглядъ ея сѣро-голубыхъ глазъ, смотрѣвшихъ на Адама, пока онъ пилъ свою сыворотку. Ахъ, я, кажется, и теперь еще ощущаю вкусъ этой сыворотки, ея тонкій, нѣжный запахъ и пріятную теплоту, вызывающую въ моемъ воображеніи представленіе о тихой, блаженной дремотѣ. Въ моихъ ушахъ и теперь еще раздается слабое постукиванье объ полъ ея падающихъ капель, сливающееся съ щебетаньемъ птички, окномъ, затянутымъ проволочной сѣткой,-- за тѣмъ окномъ, что выходитъ въ садъ и затѣнено высокимъ кустомъ гельдернскихъ розъ.
-- Не хотите-ли еще, мистеръ Бидъ? спросила мистрисъ Пойзеръ, когда Адамъ поставилъ кружку.
-- Нѣтъ, благодарю васъ. Теперь я пойду въ садъ и пришлю вамъ дѣвочку.
-- Да, пожалуйста; скажите ей, чтобъ шла въ молочную, къ мамѣ.
Адамъ обогнулъ хлѣбный дворъ, въ настоящее время пустой, и черезъ маленькую деревянную калитку вошелъ въ садъ. Когда-то это былъ огородъ при помѣщичьемъ домѣ, содержавшійся въ образцовомъ порядкѣ, но теперь -- если бы не прекрасная кирпичная стѣна съ конькомъ изъ тесанаго камня, огибавшая его съ одной стороны,-- его можно было назвать настоящимъ фермерскимъ садомъ, съ высокими многолѣтними цвѣтами, съ неподчищенными плодовыми деревьями, и овощами, которыя росли какъ попало, почти безъ всякаго ухода, но за то въ изобиліи. Въ эту жаркую пору, когда вся зелень распустилась, какъ уже нельзя было больше, искать кого-нибудь въ этомъ саду значило играть въ прятки. Высокія мальвы уже зацвѣтали, ослѣпляя глава своей пестрой смѣсью розоваго, бѣлаго и желтаго цвѣтовъ; душистый чубучникъ и гельдернскія розы, которыхъ никогда не подрѣзывали, разрослись безпорядочно и до гигантскихъ размѣровъ. Тутъ были цѣлыя стѣны красныхъ бобовъ и поздняго горошка. Въ одну сторону тянулся непрерывнымъ рядомъ орѣшникъ, съ другой стояла огромная яблоня съ большимъ кружкомъ обнаженной земли подъ ея раскидистыми низкими вѣтвями. Но что значилъ здѣсь какой-нибудь клочекъ пустого пространства? Садъ былъ такъ великъ! Крупныхъ бобовъ здѣсь всегда росло больше, чѣмъ надо: Адамъ сдѣлалъ девять или десять полныхъ шаговъ, пока дошелъ до конца заросшей травою дорожки, которая была проложена подлѣ грядки, сплошь занятой ими. А о другихъ овощахъ и говорить нечего: мѣста для нихъ было такъ много, что всякій годъ здѣсь или тамъ, смотря по сѣвообороту, оставалось двѣ, три свободныхъ гряды, заросшихъ крестовникомъ. Даже кусты розъ, передъ однимъ изъ которыхъ. Адамъ теперь остановился, чтобы сорвать розу, росли здѣсь какъ-будто сами собой; это была сплошная масса кустовъ, щеголявшихъ теперь своими пиши о распустившимися цвѣтами, все больше пестрой породы -- бѣлыми съ розовымъ, которые, вѣроятно, вели свое лѣтосчисленіе съ эпохи соединенія Ланкастерскаго и Іоркскаго домоізъ. Адамъ былъ человѣкъ со вкусомъ: онъ выбралъ небольшую провансальскую ролу, которая чуть-чуть выглядывала изъ куста, затѣсненная своими пышными, не пахнущими сосѣдками, и теперь несъ ее въ рукѣ (онъ будетъ чувствовать себя свободнѣе, держа въ рукахъ что-нибудь -- думалось ему). Онъ пробирался на дальній конецъ сада, къ большому тисовому дереву, гдѣ, какъ онъ помнилъ, было больше всего кустовъ красной смородины.
Но не отошелъ онъ и десяти шаговъ отъ розовыхъ кустовъ, какъ гдѣ-то надъ нимъ зашелестѣли вѣтки, и дѣтскій голосъ сказалъ: