Домикъ Бартля Масси, вмѣстѣ съ немногими другими разбросанными домиками, стоялъ на краю выгона, черезъ который пролегала дорога въ Треддльстонъ. Адамъ добрался туда въ четверть часа, и въ ту минуту, когда онъ взялся за дверную щеколду, онъ увидѣлъ сквозь незавѣшенное окно восемь или девять головъ, склонившихся надъ учебными столами, на которыхъ горѣли тонкія сальныя свѣчи.
Въ это время шелъ урокъ чтенія, и когда Адамъ отворилъ дверь, Бартль Масси только кивнулъ ему головой, предоставляя садиться, гдѣ ему вздумается. Адамъ пришелъ сегодня не ради урока; читать для развлеченія въ ожиданіи, когда кончится урокъ, ему тоже не хотѣлось: мысли его были слишкомъ поглощены личными дѣлами, душа слишкомъ полна впечатлѣній отъ послѣднихъ двухъ часовъ, которые онъ провелъ въ обществѣ Гетти; поэтому онъ сѣлъ въ углу и сталъ разсѣянно смотрѣть и слушать. Передъ нимъ была обстановка, которую онъ видѣлъ чуть ли не каждую недѣлю въ теченіе нѣсколькихъ лѣтъ. Онъ зналъ наизусть каждый замысловатый росчеркъ въ прописи, написанной собственною рукою Бартля Масси и подвѣшенной въ рамкѣ надъ учительскимъ мѣстомъ, въ качествѣ высокаго идеала для подражанія; ему были знакомы корешки всѣхъ книгъ на длинной полкѣ тянувшейся отъ угла до угла выбѣленной стѣны, надъ колышками для аспидныхъ досокъ; онъ могъ-бы съ точностью сказать, сколько высыпалось зернышекъ изъ колоса кукурузы, висѣвшаго на одномъ изъ стропилѣ, онъ давно уже истощилъ всѣ рессурсы своего воображенія, стараясь представить себѣ, какъ долженъ былъ рости и какой имѣлъ видъ въ своей природной стихіи пучекъ морскихъ водоросдей, висѣвшій немного подальше; но съ того мѣста, гдѣ онъ сидѣлъ, онъ не могъ ровно ничего разобрать на старой картѣ Англіи, прибитой къ противуположной стѣнѣ, потому что отъ времени она побурѣла, какъ долго бывшая въ употребленіи пѣнковая трубка, хотя когда-то была чудеснаго желтаго цвѣта. То, что происходило теперь среди этой знакомой обстановки, было ему почти такъ-же знакомо, и, однако, привычка не сдѣлала его въ этомъ случаѣ равнодушнымъ: даже въ его теперешнемъ самосозерцательномъ настроеніи въ немъ шевельнулось на минуту привычное товарищеское чувство симпатіи, когда онъ увидѣлъ этихъ простыхъ, необразованныхъ людей, такъ неловко державшихъ перо или карандашъ своими заскорузлыми пальцами, или смиренно пытавшихся преодолѣть трудности чтенія.
Отдѣленіе школы, въ которомъ въ настоящую минуту шелъ урокъ чтенія, состояло изъ трехъ, самыхъ отсталыхъ учениковъ, сидѣвшихъ на одной скамьѣ, противъ учительской каѳедры. О томъ, что это были самые отсталые, Адамъ догадался-бы уже по одному лицу Бартля Масси, смотрѣвшаго на нихъ поверхъ очковъ, которыя онъ сдвинулъ на самый кончикъ носа, такъ какъ пока они были ему не нужны. На этомъ лицѣ было теперь самое кроткое его выраженіе: сѣдѣющія косматыя брови приподнялись подъ острымъ угломъ, говорившимъ р жалости и сочувствіи, а ротъ, обыкновенно сжатый и съ оттопыренной нижней губой, былъ полуоткрытъ, точно готовясь въ каждый данный моментъ придти на помощь бѣднымъ труженикамъ, подсказавъ нужный слогъ или слово. Особенно любопытно было это мягкое выраженіе еще и потому, что носъ учителя -- неправильный орлиный носъ, слегка покривившійся на сторону,-- имѣлъ весьма внушительный характеръ, а лобъ былъ того особеннаго цвѣта, который служитъ вѣрнымъ признакомъ живого, нетерпѣливаго нрава: голубыя жилы выступали, какъ туго натянутыя струны, подъ прозрачной, желтой кожей этого лба, причемъ внушительность его не смягчалась ни малѣйшимъ поползновеніемъ въ плѣшивости,-- напротивъ: сѣдые волосы, подстриженные довольно коротко, обрамляли его густою, жесткой щеткой.
-- Нѣтъ, нѣтъ, Билль, сказалъ Бартль ласковымъ голосомъ, поздоровавшись съ Адамомъ,-- начни сначала, тогда, можетъ быть, ты и вспомнишь, какъ это складывается. Вѣдь это тотъ самый урокъ, который ты читалъ на прошлой недѣлѣ.
Билль былъ здоровенный парень двадцати четырехъ лѣтъ, превосходный каменотесъ, зарабатывавшій нисколько не меньше всякаго другого работника его лѣтъ и его ремесла; но одолѣть урокъ чтенія изъ односложныхъ словъ оказывалось для него гораздо болѣе тяжелой работой, чѣмъ перепилить самый твердый камень, какой когда-либо попадался ему подъ пилу. "Всѣ эти буквы -- жаловался онъ -- такъ страшно похожи, что никакъ не отличить одну отъ другой". Биллю не приходилось въ своемъ ремеслѣ имѣть дѣла съ такими мелкими различіями, какъ какой-нибудь хвостикъ вверхъ или внизъ, составляющій часто единственную разницу между двумя буквами. Но онъ твердо рѣшился научиться читать, и рѣшимость эта имѣла два основанія: во-первыхъ, то, что Томъ Гэзлоу, его двоюродный братъ, читалъ "безъ запинки" и печатное, и писаное, а Томъ прислалъ ему письмо за двадцать миль, въ которомъ сообщалъ, что онъ получилъ мѣсто надсмотрщика, и вообще описывалъ, какъ онъ преуспѣваетъ въ свѣтѣ; во-вторыхъ, то, что, Сэмъ Филлипсъ, его товарищъ по работѣ, научился читать двадцати лѣтъ отъ роду, а чего могъ добиться такой плюгавый парнишка, какъ Сэмъ Филлипсъ, того, конечно, съумѣетъ добиться и онъ, Билль, принимая во вниманіе, что ему ничего не стоило расплюснуть Сэма въ лепешку, если-бъ это оказалось нужнымъ. И вотъ, теперь Билль возсѣдалъ на учебной скамьѣ и водилъ своимъ широкимъ пальцемъ, по строчкамъ азбуки, захватывая по три слова заразъ и скрививъ голову на бокъ, чтобъ лучше разсмотрѣть то слово изъ трехъ, которое надлежало прочесть. Запасъ познаній, которымъ долженъ былъ обладать Бартль Масси, былъ въ глазахъ Билля чѣмъ-то въ высокой степени обширнымъ и туманнымъ, передъ чѣмъ воображеніе его рѣшительно насовало; онъ почти готовъ былъ вѣрить, что даже регулярный возвратъ дневного свѣта и перемѣны погоды не обходится безъ нѣкотораго участія школьнаго учителя.
Человѣкъ, сидѣвшій рядомъ съ Биллемъ, принадлежалъ къ совершенно иному типу людей. Это былъ кирпичникъ, методистъ, который тридцать лѣтъ прожилъ, вполнѣ удовлетворяясь своимъ невѣжествомъ, но въ послѣднее время "сподобился вѣры", а вмѣстѣ съ вѣрой и желанія читать Библію. Но и для него тоже ученіе было тяжкой работой и, отправляясь въ этотъ день въ школу, онъ обратился къ Богу съ особой молитвой о поддержкѣ, въ виду того, что эта трудная задача была предпринята имъ съ единственной цѣлью дать іницу своей душѣ -- пріобрѣсти какъ можно большій запасъ текстовъ и псалмовъ, съ помощью которыхъ онъ могъ-бы отгонять дурныя мысли, искушенія въ образѣ старыхъ привычекъ, короче говоря -- дьявола. Надо замѣтить, что этотъ кирпичникъ былъ прежде извѣстнымъ браконьеромъ и даже подозрѣвался въ томъ (хотя противъ него и не было явныхъ уликъ), что подстрѣлилъ ногу сосѣднему лѣснику. Такъ или нѣтъ, достовѣрно одно, что вскорѣ послѣ этого происшествія, совпавшаго но времени съ прибытіемъ въ Треддльстонъ одного методистскаго проповѣдника, съ кирпичникомъ произошла рѣзкая перемѣна, и хотя въ тѣхъ мѣстахъ за нимъ и осталось его старое прозвище "Пороха", ничто не наводило на него теперь такого ужаса, какъ одна мысль о возможности продолжать имѣть дѣло съ этимъ зловоннымъ веществомъ. Онъ былъ здоровый, широкоплечій малый горячаго темперамента, благодаря которому религіозныя идеи давались ему легче, чѣмъ сухая процедура пріобрѣтенія простого знанія азбуки. Сказать по правдѣ, рѣшимость его научиться читать уже поколебалась отчасти, по милости одного брата-методиста, старавшагося его убѣдить, что буква есть врагъ духа, и выражавшаго опасеніе, не слишкомъ ли жадно онъ гонится за суетнымъ знаніемъ, которое развиваетъ въ людяхъ только самомнѣніе и гордость.
Третій изъ новичковъ былъ экземпляръ, гораздо болѣе подающій надежды. Ремесломъ онъ былъ красильщикъ -- высокій сухопарый и жилистый человѣкъ, такихъ-же приблизительно лѣтъ, какъ "Порохъ", съ очень блѣднымъ лицомъ и синими отъ краски руками. Занимаясь окраской домашнихъ шерстяныхъ тканей и перекрашиваніемъ на ново старыхъ женскихъ юбокъ, онъ возгорѣлся честолюбивымъ желаніемъ извѣдать всю глубину сложныхъ тайнъ своего ремесла. Онъ уже и такъ прославился въ околоткѣ добротностью своихъ красокъ, и теперь ему хотѣлось доискаться какого-нибудь новаго способа, посредствомъ котораго онъ могъ-бы удешевить производство пунцовой и малиновой красокъ. Треддльстонскій аптекарь сказалъ ему какъ-то разъ, что онъ сбережетъ много труда и денегъ, если научится читать, и съ тѣхъ поръ онъ началъ посвящать вечерней *школѣ всѣ свои свободные отъ работы часы, порѣшивъ самъ съ собой, что и "парнишка" его будетъ непремѣнно ходить въ школу мистера Масси, какъ только подростетъ.
Трогательно было видѣть, какъ эти три рослые человѣка, со слѣдами своей грубой работы на платьѣ и рукахъ, старательно гнули спины надъ истрепанными книжками, съ трудомъ "ыводя по складамъ: "Трава зелена". "Зерно спѣло". "Палка суха" и т. д.-- очень трудный переходъ къ фразамъ отъ столбцовъ съ отдѣльными коротенькими словами. Это было почти то-же самое, какъ если-бы трое смиренныхъ животныхъ стали дѣлать попытки поучиться стать людьми. И усилія этихъ людей затрогивали нѣжнѣйшія струны въ сердцѣ Бартля Масси: эти взрослыя дѣти были единственными изъ его учениковъ, для которыхъ у него не было ни суровыхъ эпитетовъ, ни нетерпѣливаго тона. Природа не надѣлила его невозмутимымъ характеромъ, и во время музыкальныхъ вечеровъ было особенно замѣтно, что терпѣніе давалось ему не легко; но сегодня, теперь, когда онъ смотритъ поверхъ своихъ очковъ на Билля Даунса, каменотеса, въ безнадежномъ отчаяніи скривившаго голову на бокъ передъ буквами Т, р, а,-- глаза его изливаютъ самый кроткій и ободряющій свѣтъ.
Послѣ урока чтенія два юноши, между шестнадцатью и девятнадцатью годами, выступили на сцену съ длинными списками воображаемыхъ покупокъ, которыя они выписали у себя на аспидныхъ доскахъ и стоимость которыхъ должны были теперь подсчитать. Оба они выдержали это испытаніе съ такимъ неполнымъ успѣхомъ, что Бартль Масси, давно уже метавшій на нихъ сквозь очки грозные взгляды, наконецъ разразился горькой обличительной рѣчью въ самомъ повышенномъ тонѣ, пріостанавливаясь передъ каждой новой сентенціей, чтобы стукнуть объ полъ толстой палкой, которую онъ держалъ между колѣнъ.
-- Изъ рукъ вонъ плохо! Отвратительно! За двѣ недѣли вы ни на шагъ не подвинулись впередъ, и я скажу вамъ почему. Вы хотите научиться считать?-- Прекрасно, превосходно! Но вы воображаете, что научитесь считать, если придете ко мнѣ два, три раза въ недѣлю и попишете цифры на аспидной доскѣ; вы увѣрены, что больше для этого ничего не требуется. И какъ только вы надѣли свои шапки и переступили за порогъ школы, вся ваша наука вылетаетъ у васъ изъ головы. Вы идете себѣ да посвистываете, а о томъ, что говорилось въ классѣ, и думать забыли. У васъ голова какъ сточная труба, черезъ которую проноситъ все, что въ нее попадаетъ, всякій соръ вмѣстѣ съ полезными вещами. Вы думаете, знаніе дешево достается; вы говорите себѣ: "Заплачу я Бартлю Масси шесть пенсовъ въ недѣлю, и онъ научитъ меня счету безъ всякаго труда съ моей стороны". Но знаніе не деньгами пріобрѣтается, позвольте мнѣ вамъ сказать,-- не тѣмъ, что вы отдадите мнѣ ваши шесть пенсовъ. Если вы хотите знать ариѳметику, вы должны работать надъ цифрами, удерживать ихъ въ головѣ, сосредоточивать на нихъ ваши мысли. Нѣтъ на землѣ такого предмета, къ которому нельзя было-бы примѣнить счета, потому что каждый предметъ самъ по себѣ есть единица,-- даже дуракъ. Отчего-бы вамъ не задавать себѣ такихъ задачъ: "и дуракъ, и Джекъ дуракъ. Предположимъ, что моя глупая голова вѣситъ четыре фунта, а Джекова -- три фунта, три и три четверти унціи. На сколько-же унцій моя голова тяжелѣе головы Джека? "Человѣкъ, твердо рѣшившійся научиться считать, будетъ постоянно придумывать и рѣшать задачи въ умѣ Когда онъ шьетъ башмаки, онъ можетъ отсчитывать -- ну, хоть по пяти стежковъ; потомъ оцѣнитъ каждый пятокъ -- скажемъ въ полъ-фартинга, и сосчитаетъ, сколько денегъ онъ заработаетъ въ часъ; потомъ спроситъ себя, сколько это составитъ въ день; потомъ -- сколько заработаютъ десять работниковъ въ три года, въ двадцать, въ сто лѣтъ, если класть по той же цѣнѣ,-- и все это время игла его будетъ мелькать ничуть не менѣе быстро, чѣмъ если-бы чортъ плясалъ въ его пустой головѣ. А выводъ изъ всего этого вотъ какой: если вы не будете стараться научиться тому, чему вы приходите учиться сюда,-- стараться изо всѣхъ силъ,-- такъ, какъ если-бы вы выбивались изъ темной норы на вольный свѣтъ Божій,-- я больше не пущу васъ въ школу. Я не прогоню человѣка только за то, что онъ тупъ. Если даже Билли Тафтъ, дурачокъ, захочетъ учиться, я не откажусь его учить. Но я не стану метать бисера передъ свиньями, которыя воображаютъ, что они могутъ купить знаній на шесть пенсовъ и унести ихъ съ собой какъ четвертку табаку. Не смѣйте-же больше являться ко мнѣ, если въ слѣдующій разъ вы не съумѣете мнѣ доказать, что вы работали своей головой, а не разсчитывали купить за деньги мою, чтобъ она дѣлала работу за васъ. Это мое послѣднее слово.