Но лицо Гетти имѣло свой языкъ, выражавшій гораздо больше, чѣмъ она чувствовала. Есть лица, надѣленныя отъ природы трогательными оттѣнками выраженій, отнюдь не составляющими собственности той человѣческой души, которая бьется подъ ними, но свидѣтельствующими о радостяхъ и скорбяхъ минувшихъ поколѣній,-- глаза, говорящіе о глубокой любви, которая, безъ сомнѣнія, жила и живетъ гдѣ-нибудь, но только не въ нихъ, а можетъ быть въ безцвѣтныхъ, некрасивыхъ глазахъ, ровно ничего не говорящихъ. Такъ народный языкъ можетъ быть полонъ поэзіи, совершенно чуждой устамъ, которыя на немъ изъясняются. Этотъ взглядъ Гетти терзалъ Артура, давилъ его страхомъ, къ которому примѣшивалась, однако, страшная, безсознательная радость,-- радость, что она такъ сильно любитъ его. Трудная задача предстояла ему; въ этотъ моментъ, по крайней мѣрѣ, онъ чувствовалъ, что отдалъ-бы три года своей молодости за счастье свободно, безъ угрызеніи, отдаться своей страсти къ Гетти.
Вотъ какія несообразныя мысли проносились у него въ головѣ въ то время, когда онъ велъ мистрисъ Пойзеръ (задыхавшуюся отъ усталости и твердо рѣшившую въ душѣ, что никакая земная власть -- ни присяжные, ни судьи -- никогда больше не заставятъ ее танцовать) -- когда онъ велъ ее въ столовую, гдѣ для гостей былъ устроенъ открытый буфетъ.
-- Я напоминала Гетти, сэръ, что она обѣщала танцовать съ вами, сказала ему въ невинности души эта добрая женщина.-- Она у насъ такая вѣтреная, что способна забыть свое обѣщаніе и раздать всѣ контрдансы; такъ я и сказала ей, чтобъ она помнила о васъ.
-- Благодарю васъ, мистрисъ Пойзеръ, отвѣчалъ Артуръ, и нельзя сказать, чтобы совѣсть его была при этомъ совершенно спокойна.-- Теперь я пойду, а вы присядьте вотъ на это кресло, и Мильсъ подастъ вамъ, чего вы пожелаете.
И онъ побѣжалъ отыскивать другую солидную матрону, ибо необходимо было оказать должное вниманіе замужнимъ женщинамъ, прежде чѣмъ приглашать молодыхъ. Снова грянулъ оркестръ, и опять весело затопали толстые башмаки, закивали головы и кругообразно задвигались руки.
Наконецъ, насталъ чередъ четвертаго контрданса, такъ страстно ожидаемаго мужественнымъ, серьезнымъ Адамомъ, какъ будто бы онъ былъ восемпадцатилѣтнимъ юношей съ бѣлыми барскими руками. Всѣ мы одинаковы, когда любимъ впервые, а Адамъ никогда еще не касался руки Гетти, кромѣ тѣхъ мимолетныхъ мгновеній, когда они здоровались или прощались; онъ танцовалъ съ нею раньше одинъ только разъ. Его глаза, помимо его воли, жадно слѣдили за ней въ этотъ вечеръ, и съ каждымъ новымъ взглядомъ на нее любовь его все росла. Она вела себя сегодня такъ мило, такъ спокойно, совсѣмъ не кокетничала, улыбалась рѣже обыкновеннаго; въ ней было что-то нѣжное, почти грустное. "Благослови ее Боже!" -- говорилъ онъ себѣ.-- "Я сдѣлаю ее счастливой, если для этого довольно сильныхъ рукъ, которыя будутъ работать для нея, и сердца, которое будетъ любить ее".
И мало-по-малу имъ овладѣли восхитительныя грезы. Вотъ онъ возвращается домой съ работы, обнимаетъ Гетти, и ея щечка нѣжно прижимается къ его лицу... Онъ такъ размечтался, что позабылъ, гдѣ онъ, такъ что еслибъ его спросили, онъ не съумѣлъ-бы отвѣтить, музыку ли онъ слышитъ и топотъ танцующихъ ногъ, или паденіе дождевыхъ капель и завываніе вѣтра.
Но вотъ кончился третій контрдансъ. Теперь онъ могъ идти за Гетти. Она стояла въ другомъ концѣ залы, у лѣстницы, и перешептывалась о чемъ-то съ Молли, которая только что передала ей на руки спящую Тотти, собираясь бѣжать за шляпами и теплыми платками для дѣтей, сложенными повыше, на площадкѣ. Мальчиковъ мистрисъ Пойзеръ повела въ столовую, чтобы дать имъ чего-нибудь сладкаго передъ отъѣздомъ; всѣ дѣти должны были сейчасъ ѣхать домой съ дѣдомъ, и Молли надо было торопиться.
-- Дайте, я ее подержу, сказалъ Адамъ, подходя къ Гетти, когда Молли ушла.-- Дѣти всегда такія тяжелыя, когда спятъ.