-- Не сердніесь на меня, Гетти, за то, что мнѣ пришлось быть орудіемъ въ рукахъ того, кто доставляетъ вамъ это горе Богъ мнѣ свидѣтель, что я съ радостью выстрадалъ-бы вде сятеро больше, лишь-бы избавить васъ отъ страданій... И вспомните: кромѣ меня никто ничего не знаетъ, а я буду оберегать васъ, какъ братъ. Вы для меня все та-же, потому что я не вѣрю, чтобы вы могли сдѣлать дурное сознательно.
Гетти протянула руку къ письму, но Адамъ не выпустилъ его, пока не договорилъ до конца. Она не обратила вниманія на его слова,-- она его не слушала. Когда онъ выпустила письмо, она сунула его въ карманъ, не распечатывая, и пошла впередъ скорымъ шагомъ, какъ-будто съ тѣмъ, чтобы вернуться домой.
-- Это лучше, что вы не стали читать его теперь, сказалъ Адамъ.-- Прочтите, когда останетесь однѣ... Но подождите входить,-- позовемъ сперва дѣтей. Вонъ какая вы блѣдная, и видъ у васъ такой нехорошій... ваша тетка можетъ замѣтить.
Гетти послушалась. Это предостереженіе напомнило ей о необходимости призвать къ себѣ на помощь всю силу притворства, какою надѣлила ее природа, и которая почти покинула ее, парализованная потрясающимъ дѣйствіемъ словъ Адама. Къ тому-же у нея въ карманѣ лежало письмо, и что-бьт тамъ ни говорилъ Адамъ, она была увѣрена, что это письмо утѣшитъ ее. Она побѣжала за Тотти и скоро воротилась, оправившаяся и съ порозовѣвшими щеками, таща за собой дѣвочку. У Тотти было разобиженное лицо, потому что её заставили бросить сырое яблоко, въ которое она было уже запустила свои бѣленькіе зубки.
-- Гопъ, Тотти, садись ко мнѣ на плечо, сказалъ ей Адамъ.-- Ухъ, высоко, высоко... до дерева достанешь. Я тебя прокачу.
Какой ребенокъ не утѣшится такой великолѣпной перспективой? Что можетъ быть пріятнѣе восхитительнаго ощущенія, когда тебя подхватятъ сильныя руки и поднимутъ на воздухъ? Я думаю, Ганимедъ не кричалъ, когда его схватилъ орелъ и понесъ, и, можетъ быть, въ концѣ-концовъ посадилъ на плечи къ Юпитеру... Тотти благосклонно улыбалась со своей неприступной высоты, и едва-ли можно было приду мать лучшее зрѣлище для материнскихъ глазъ мистрисъ Пойзеръ, стоявшей въ дверяхъ, чѣмъ когда она увидѣла Адама, подходившаго со своей маленькой ношей. Горячая материнская любовь смягчила острый взглядъ ея глазъ, пока она смотрѣла на нихъ.
-- Ахъ, ты моя милая кошечка, храни тебя Господь! сказала она, подхватывая дѣвочку, которая наклонилась впередъ и протянула къ ней руки. Въ эту минуту у нея не было глазъ ни для кого, кромѣ Тотти, и она сказала Гетти, не глядя на нее: -- Гетти, пойди нацѣди пива: обѣ работницы заняты въ молочной.
Когда пиво было нацѣжено, и трубка дяди раскурена, надо было идти укладывать Тотти; а потомъ пришлось опять принести ее внизъ, уже въ одной рубашкѣ, потому что она не засыпала и плакала. А тамъ пора было накрывать на столъ къ ужину, и Гетти должна была все время помогать. Адамъ просидѣлъ до конца вечера, т. е. до того часа, когда по правиламъ мистрисъ Пойзеръ гостямъ полагалось уходить. Весь вечеръ онъ старался занимать разговорами ее и ея мужа, чтобы Гетти чувствовала себя свободнѣе, Онъ медлилъ до послѣдней возможности, потому что ему хотѣлось убѣдиться своими глазами, что этотъ вечеръ сошелъ для нея благополучно, и онъ былъ въ восторгѣ, когда увидѣлъ, какъ много у нея самообладанія. Онъ зналъ, что она не могла успѣть прочесть письмо, но онъ не зналъ, что ее подбодряла надежда, что это письмо опровергнетъ каждое его слово. Ему было очень тяжело ее оставлять,-- тяжело думать, что въ теченіе многихъ дней онъ не будетъ знать, какъ она переноситъ свое горе. Но уходить было все-таки надо, и все, что онъ могъ сдѣлать, это -- нѣжно пожать ей руку, прощаясь. Онъ хотѣлъ ей сказать этимъ пожатіемъ, что любовь его остается неизмѣнной, и что она всегда найдетъ въ ней вѣрное прибѣжище, если захочетъ ее взять, И онъ надѣялся, что она его пойметъ.
Какъ старательно, по дорогѣ домой, придумывалъ онъ оправданія для ея легкомыслія! Какъ онъ жалѣлъ ее, приписывая всѣ ея слабости ея любящей, нѣжной натурѣ, во всемъ обвиняя Артура и все меньше и меньше допуская, что и его поведеніе могло имѣть оправданіе. Его отчаяніе при мысли о страданіяхъ Гетти (а также и о томъ, что, можетъ быть, она навѣки потеряна для него) дѣлало его глухимъ ко всѣмъ доводамъ въ пользу вѣроломнаго друга, который навлекъ на него это зло. Адамъ былъ человѣкъ съ яснымъ умомъ, съ честной, справедливой душой,-- хорошій человѣкъ во всѣхъ отношеніяхъ; но, я думаю, самъ Аристидъ -- если онъ когда-нибудь любилъ и ревновалъ,-- не былъ вполнѣ великодушенъ въ такіе моменты. И я не рѣшусь утверждать, что въ эти. тягостные для него, дни Адамъ не испытывалъ ничего, кромѣ справедливаго негодованія и всепрощающей жалости. Онъ жестоко ревновалъ, и по мѣрѣ того, какъ любовь дѣлала его все болѣе и болѣе снисходительнымъ въ его оцѣнкѣ поведенія Гетти, вся горечь его ревности выливалась въ его чувствахъ къ Артуру.
"Немудрено, что онъ вскружилъ ей голову, думалъ Адамъ.-- Джентльменъ, съ хорошими манерами, въ щегольскомъ платьѣ, съ бѣлыми руками, и съ этой манерой говоритъ, какъ умѣютъ говорить только баре,-- начинаетъ ухаживать за ней, подъѣзжаетъ къ ней съ комплиментами, смѣло, увѣренно, какъ никогда-бы не посмѣлъ этого сдѣлать ея ровня... Какъ тутъ устоять?.. Будетъ положительно чудомъ, если послѣ этого она когда-нибудь полюбитъ простого человѣка". Онъ невольно вынулъ руки изъ кармановъ и посмотрѣлъ на нихъ, на эти жесткія ладони и крѣпкіе короткіе ногти. "Вонъ какой я мужланъ! Если хорошенько подумать, такъ нѣтъ во мнѣ ровнешенько ничего, за что женщина могла-бы меня полюбить. А между тѣмъ я знаю, что я легко нашелъ-бы жену, если-бы все мое сердце не было отдано ей. Но не все-ли равно, какимъ находятъ меня другія женщины, если она не любитъ меня? А она могла-бы меня полюбить.-- я въ здѣшнихъ мѣстахъ не знаю никого, кто былъ-бы мнѣ страшенъ, какъ соперникъ,-- могла-бы, если-бъ онъ не всталъ между нами. А теперь, пожалуй, я стану ей ненавистенъ за то, что я такъ непохожъ на него... Но, можетъ быть.-- какъ знать?-- можетъ быть, она еще разлюбитъ его, когда убѣдится, что онъ не любитъ ее серьезно,-- и полюбитъ меня? Можетъ быть, со временемъ она оцѣнитъ человѣка, который былъ-бы счастливъ связать себя съ ней на всю жизнь. Но что-бы тамъ ни вышло въ будущемъ,-- придется покориться: я долженъ благодарить Бога уже и за то, что не случилось хуже. Я буду не первый и не единственный изъ людей, прожившихъ свои вѣкъ безъ счастья. Мало-ли дѣлается на свѣтѣ хорошаго дѣла съ невеселыми думами и тоской на сердцѣ! На все воля Божья -- этого довольно для насъ. Богъ лучше знаетъ, что намъ нужно, и человѣкъ не будетъ умнѣе Его, сколько-бы онъ не ломалъ голову, стараясь придумалъ, что для насъ лучше. Но у меня, пожалуй, отпала-бы всякая охота къ труду, если-бъ я увидѣлъ ее въ горѣ, покрытую стыдомъ, да еще изъ-за человѣка, о которомъ я всегда думалъ съ гордостью. Разъ я избавленъ отъ этого, я не въ правѣ роптать: когда у человѣка кости цѣлы, онъ можетъ вытерпѣть боль отъ порѣза".