"Я говорилъ вамъ, куда адресовать мнѣ письма, если-бы вамъ вздумалось написать, но, можетъ быть, вы забыли; такъ я на всякій случай прилагаю мой адресъ. Не пишите мнѣ безъ крайней надобности, т. е. если я не могу быть дѣйствительно вамъ полезенъ, потому что, дорогая Гетти, мы должны постараться какъ можно меньше думать другъ о другѣ. Простите меня и постарайтесь забыть; помните только одно -- что, пока живъ, я всегда буду вамъ преданнымъ другомъ.
Артуръ Донниторнъ".
Не скоро Гетти прочла это письмо, и когда она подняла отъ него голову, изъ тусклаго стараго зеркала на нее глянуло блѣдное, какъ мраморъ, помертвѣлое лицо, съ округлыми дѣтскими очертаніями, но съ выраженіемъ недѣтскаго страданія на немъ. Гетти не видѣла этого лица; она ничего не видѣла,-- она чувствовала только, что ей холодно, что она больна и дрожитъ. Письмо тряслось въ ея рукѣ и шуршало. Она положила его. Какое ужасное ощущеніе -- этотъ ознобъ и дрожь... такое ужасное, что заставляло забывать даже о томъ, чѣмъ оно было вызвано. Гетти встала, подошла къ шкапу, достала свой теплый плащъ, завернулась въ него и сѣла, думая только о томъ, какъ-бы согрѣться. Но вотъ она взяла письмо болѣе твердой рукой и начала читать все сначала. На этотъ разъ пришли слезы -- крупныя, обильныя слезы, слѣпившія ей глаза и мочившія бумагу въ ея рукахъ. Она чувствовала только одно,-- что Артуръ былъ жестокъ,-- жестокъ, написавъ ей такое письмо,-- жестокъ оттого, что не хотѣлъ жениться на ней. Причины, не дозволявшія ему на мой жениться, не существовали для нея: могла-ли она повѣрить, что осуществленіе всего, о чемъ она грезила, чего такъ страстно желала, не принесетъ ей ничего, кромѣ горя? Въ ея умѣ отсутствовали понятія, изъ которыхъ могла-бы сложиться даже идея подобнаго горя.
Бросая письмо въ второй разъ, она увидѣла въ зеркалѣ свое лицо. Теперь оно покраснѣло и было мокро отъ слезъ. Для нея это былъ почти товарищъ, которому она могла пожаловаться, который пожалѣетъ ее. Она облокотилась на столъ, наклонилась впередъ, поддерживая голову руками, и смотрѣла въ эти темные, залитые слезами глаза, на эти дрожащія губы, и видѣла, какъ слезы лились все обильнѣе и какъ ротъ подергивался отъ рыданій.
Крушеніе всего ея маленькаго міра грезъ, смертельный ударъ, нанесенный ея только-что зародившейся страсти, поразили ея жадную до наслажденій, эпикурейскую натуру такимъ^ неизъяснимымъ страданіемъ, что оно убило въ ней всякій протестъ и заставило ее забыть на время гнѣвъ. Она сидѣла и рыдала, пока не погасла свѣча, и тогда измученная, съ тупою болью во всемъ тѣлѣ, одурѣлая отъ слезъ,-- бросилась на постель, не раздѣваясь, и уснула.
Мутный разсвѣтъ еле-еле проникалъ въ комнату, когда она проснулась въ пятомъ часу утра съ ощущеніемъ сосущей тоски на сердцѣ, причина которой выяснилась ей по мѣрѣ того, какъ она начинала различать въ полутьмѣ окружающіе предметы. Затѣмъ явилась мучительная, ужаснувшая ее мысль, что ей надо скрывать свое горе и нести его при страшномъ свѣтѣ дня, который наступалъ. Она не могла дольше лежать: она встала и подошла къ столу. Вотъ оно -- письмо... Она отворила свой ящичекъ съ сокровищами: тамъ лежали серьги и медальонъ -- свидѣтели ея короткаго счастья,-- свидѣтели долгихъ безотрадныхъ дней, которые наступятъ теперь. Глядя на этѣ побрякушки, на которыя еще недавно она смотрѣла, къ которымъ еще недавно прикасалась съ такою любовью, потому что видѣла въ нихъ залогъ ожидающаго ее рая богатства и роскоши,-- она переживала вновь тѣ минуты, когда ей дарили ихъ съ такими нѣжными ласками, съ такими странными, милыми словами и сіяющимъ взглядомъ... Минуты, наполнявшія ее восторженнымъ изумленіемъ,-- до такой степени онѣ были лучше всего, что только она могла себѣ представить. И Артуръ, говорившій ей эти слова, глядѣвшій на нее такимъ взглядомъ,-- Артуръ, котораго она и теперь еще чувствовала подлѣ себя, чья рука еще касалась ея стана, чья щека прижималась еще къ ея щекѣ, чье дыханіе жгло ей лицо,-- былъ тотъ самый жестокій, жестокій Артуръ, который написалъ это письмо... Она схватила его и скомкала, но сейчасъ-же расправила опять, чтобы прочесть еще разъ. Умственное оцѣпенѣніе, бывшее послѣдствіемъ вчерашнихъ долгихъ слезъ, заставляло ее сомнѣваться въ себѣ: ей было необходимо прочесть письмо еще разъ и убѣдиться, дѣйствительно-ли ея горе было реальное горе, дѣйствительно-ли письмо было такъ ужасно жестоко. Она должна была поднести его къ самому окну, чтобы быть въ состояніи что-нибудь разобрать... Да, оно было ужасно, безжалостно,-- хуже! чѣмъ она думала. И она опять съ гнѣвомъ скомкала его въ рукѣ. Она ненавидѣла писавшаго его, ненавидѣла именно потому, что отдала ему всю свою любовь, всю дѣвичью страсть и тщеславіе, изъ которыхъ эта любовь родилась.
Сегодня у нея не было слезъ,-- она выплакала ихъ всѣ вчера ночью; и теперь она испытывала муки сознательнаго горя -- горя безъ слезъ, которое хуже перваго удара, ибо въ немъ не только настоящее, но и будущее. Каждое утро изо дня въ день,-- такъ долго, какъ только она могла вообразить себя въ будущемъ,-- она будетъ вставать вотъ такъ, какъ сегодня, и знать, что наступающій день не принесетъ ей радости. Нѣтъ отчаянія болѣе горькаго и глубокаго, чѣмъ то, какое приносятъ намъ первыя мгновенія перваго большого нашего горя, когда мы не извѣдали еще на опытѣ, что можно страдать и исцѣлиться, отчаяваться и ожить для надежды. Покамѣстъ Гетти медленно снимала платье, въ которомъ она пролежала всю ночь, съ тѣмъ, чтобы умыться и причесаться, ее не оставляло болѣзненное сознаніе, что такъ пройдетъ и вся ея жизнь: вѣчно она будетъ дѣлать то, въ чемъ для нея нѣтъ никакой радости, работать все ту-же опостылѣвшую работу, видѣть людей, нисколько ей не интересныхъ, ходить въ церковь, въ Треддльстонъ и на чай къ мистрисъ Бестъ, и никогда не знать радостныхъ мыслей. Ибо одуряющій ядъ ея недолгаго блаженства навсегда отравилъ ей всѣ маленькія радости, составлявшія когда-то утѣху ея жизни,-- дѣвичьи радости, въ родѣ обѣщаннаго къ ярмаркѣ новаго платья, вечеринки у Бриттоновъ, толпы поклонниковъ, которыхъ она еще долго будетъ водить за носъ, и наконецъ далекой перспективы дня ея свадьбы, который когда-нибудь все, таки наступитъ и принесетъ ей съ собой цѣлую гору нарядовъ заразъ -- одно шелковое платье и еще много другихъ. Теперь все это казалось ей неинтереснымъ, безцвѣтнымъ; впереди не было ничего, кромѣ скуки... Теперь ея удѣлъ -- всю жизнь томиться неудовлетворенной жаждой, желать -- безъ надежды.
Она съ усиліемъ сняла платье и прислонилась къ старому темному шкапу. Ея руки и шея были обнажены, волосы падали на нихъ изящными кольцами. Эти волосы были такъ-же красивы, какъ и два мѣсяца тому назадъ, въ тотъ вечеръ, когда она расхаживала по этой самой комнатѣ, полная надеждъ, сіяя отъ сознанія своей красоты. Теперь она не думала о своей шеѣ и рукахъ,-- она была равнодушна даже къ своей красотѣ. Глаза ея грустно блуждали по темной старой спальнѣ и, наконецъ, машинально поднялись къ окну, въ которое глядѣлъ тусклый разсвѣтъ. Мелькнуло-ли въ ея умѣ воспоминаніе о Динѣ?-- о словахъ заботливаго предостереженія, которыя ее тогда разсердили?-- о любящей мольбѣ Дины вспомнить о ней, какъ о другѣ, въ минуту испытанія?-- Нѣтъ, впечатлѣніе было слишкомъ слабо для того, чтобъ сохраниться. Вся любовь Дины, всѣ слова утѣшенія, какія она могла ей сказать, не произвели-бы на нее никакого дѣйствія въ это утро: она приняла-бы ихъ равнодушно, какъ и все, что было чуждо ея разбитой страсти. Нѣтъ, она не думала о Динѣ; она думала о томъ, что ей нельзя оставаться въ этомъ домѣ и продолжать вести прежнюю жизнь: ужъ лучше что-нибудь совсѣмъ новое, неизвѣстное, чѣмъ опять эта старая канитель все той-же работы, тѣхъ-же впечатлѣній и разговоровъ. Она съ радостью убѣжала-бы сію-же минуту съ тѣмъ, чтобы никогда больше не видѣть знакомыхъ, старыхъ лицъ. Но Гетти была не изъ тѣхъ натуръ, которыя идутъ навстрѣчу трудностямъ, смѣло отворачиваются отъ знакомаго и привычнаго, и, не колеблясь, ставятъ себя въ новыя положенія. Это была натура тщеславная, чувственная, но не страстная, и для того, чтобы рѣшиться на крайнюю мѣру, ей нужно было дойти до послѣдней степени ужаса и отчаянія. Ограниченный кругъ ея представленій оставлялъ очень мало простора для полета фантазіи, и она скоро остановилась на единственномъ, возможномъ для нея, способѣ раздѣлаться съ прежней жизнью: она рѣшила просить дядю, чтобъ онъ позволилъ ей поступить въ горничныя. Камеристка миссъ Лидіи поможетъ ей найти мѣсто, когда узнаетъ, что она имѣетъ разрѣшеніе дяди.
Дойдя до этой мысли, Гетти подколола волосы и начала одѣваться; теперь ей казалось не такъ невозможно сойти внизъ и приняться за свои обычныя дѣла. Она сегодня-же поговоритъ съ дядей.
Нужно было много такихъ душевныхъ страданій, какія Гетти переживала теперь, чтобъ они могли сколько-нибудь замѣтно отразиться на ея цвѣтущемъ здоровьѣ. Когда она, со свойственной ей тщательностью, одѣлась въ свое рабочее платье и подобрала волосы подъ маленькій чепчикъ, не слишкомъ проницательный наблюдатель былъ-бы гораздо больше пораженъ юною свѣжестью ея кругленькихъ щечекъ и шейки, и красотой ея темныхъ глазъ и рѣсницъ, чѣмъ какими-либо признаками грусти въ ея лицѣ. Но когда она подняла скомканное письмо и спрятала его въ ящикъ, чтобъ оно не попалось кому-нибудь,-- тяжелыя, жгучія слезы, не приносящія облегченія,-- не тѣ обильныя, крупныя слезы, какія она проливала вчера,-- сжали ей горло и подступили къ глазамъ. Она отерла ихъ поскорѣе: ей нельзя плакать днемъ; никто не узнаетъ, какъ она несчастна, никто не долженъ знать, что ее постигло разочарованіе... И мысль о томъ, что ей придется выдерживать взгляды дяди и тетки, дали ей ту власть надъ собой, какая часто сопутствуетъ сильному страху. Ибо, при всей глубинѣ ея тайнаго горя, возможность того, что они когда-нибудь узнаютъ о случившемся, пугала ее, какъ пугаетъ перспектива позорнаго столба больного, измученнаго узника. Они найдутъ постыднымъ ея поведеніе, а стыдъ -- это пытка. Такова была совѣсть бѣдненькой Гетти.