Проходили недѣли за недѣлями, а она по прежнему всегда встрѣчала его съ радостью, съ улыбкой поднимала къ нему свое прелестное личико, какъ-будто даже хотѣла дать ему замѣтить, что она рада ему. И работала она все такъ-же прилежно, спокойно, не обнаруживая никакихъ признаковъ грусти, такъ-что, наконецъ, онъ началъ думать, что ея чувство къ Артуру было совсѣмъ не такъ глубоко, какъ онъ было вообразилъ въ первомъ порывѣ негодованія и испуга, и что ребяческая ея фантазія, будто Артуръ серьезно ее любитъ и женится на ней, теперь и самой ей представлялась глупостью, отъ которой она во-время излѣчилась. И какъ знать?-- говорилъ онъ себѣ съ надеждой въ минуты особеннаго бодраго настроенія,-- можетъ быть, она тѣмъ горячѣе полюбитъ теперь человѣка, который, какъ ей извѣстно, питаетъ къ ней серьезную любовь.
Быть можетъ, вы находите, что Адамъ въ этомъ случаѣ далеко не показалъ себя проницательнымъ и что вообще разумному человѣку не подобало-бы вести себя такимъ образомъ,-- влюбиться въ дѣвушку, не имѣющую никакихъ достоинствъ, кромѣ красоты,-- надѣлять ее воображаемыми совершенствами, унизиться до того, чтобы страдать по ней, когда она уже полюбила другого, ждать, какъ подачки, ея ласковаго слова и взгляда, точно преданный песъ, терпѣливо подстерегающій каждый взглядъ своего господина. Но примите въ соображеніе, что натура человѣческая -- очень сложная вещь, для которой не существуетъ правилъ безъ исключеній. Конечно, я и самъ знаю, что общее правило не таково; я знаю, что разумные мужчины влюбляются вообще въ самыхъ разумныхъ изъ извѣстныхъ имъ женщинъ, что они не ловятся на приманку красоты, насквозь видятъ всѣ маленькія уловки кокетства, никогда не воображаютъ себя любимыми, когда ихъ не любятъ, въ надлежащихъ случаяхъ заставляютъ себя разлюбить и женятся на женщинѣ, наиболѣе подходящей для нихъ во всѣхъ отношеніяхъ, такъ-что заслуживаютъ одобреніе всѣхъ дѣвственницъ въ своемъ околоткѣ. Но даже это правило, отъ времени до времени -- съ теченіемъ лѣтъ и столѣтій -- нарушается исключеніями, и мой пріятель Адамъ былъ однимъ изъ нихъ. И, несмотря на то, я лично уважаю его нисколько не меньше; напротивъ, я даже думаю, что глубокая любовь его къ этой обворожительной, цвѣтущей, темноглазой Гетти, чье внутреннее я было для него закрытой книгой, вытекала именно изъ силы, а не изъ слабости его натуры.-- Развѣ слабость -- скажите по совѣсти,-- поддаваться обаянію восхитительной музыки, чувствовать, какъ изумительная гармонія проникаетъ въ самые завѣтные уголки вашей души, въ тончайшія фибры вашего бытія, куда не можетъ проникнуть память,-- какъ, соединяя прошлое съ настоящимъ, она наполняетъ все ваше существо неизъяснимымъ трепетомъ,-- размягчаетъ вашу душу всею нѣжностью, всею любовью, которая была разбросана по клочкамъ черезъ всѣ годы пройденной жизни,-- сосредоточиваетъ въ одномъ порывѣ геройскаго мужества или геройскаго смиренія всѣ трудно доставшіеся вамъ уроки самоотверженной симпатіи,-- примѣшиваетъ къ радости настоящаго минувшую скорбь и минувшія радости къ грусти данной минуты?-- Развѣ это слабость?-- Если нѣтъ, такъ нѣтъ слабости и въ преклоненіи передъ женской красотой. Не слабость -- поддаваться очарованію изящныхъ линій женскихъ щечекъ, шеи и рукъ,-- очарованію влажной глубины молящихъ глазъ или милой гримаски дѣтскихъ, пухленькихъ губокъ. Ибо женская красота -- та-же музыка: можно-ли сказать что-нибудь больше? Красота обладаетъ выраженіемъ, далеко превосходящимъ содержаніе единичной женской души, которую она облекаетъ, какъ геніальныя слова имѣютъ болѣе широкое значеніе, чѣмъ человѣческая мысль, ихъ породившая. Нѣчто большее женской любви волнуетъ насъ во взглядѣ женскихъ глазокъ: насъ какъ-бы охватываетъ далекая, всемогущая любовь, говорящая съ нами изъ этихъ глазокъ. Чѣмъ благороднѣе натура, тѣмъ сильнѣй она чувствуетъ это безличное выраженіе въ красотѣ; потому-то именно благороднѣйшія натуры такъ часто остаются слѣпы къ истиннымъ свойствамъ единичной женской души, воплотившейся въ эту красоту. И по тому-же самому боюсь я,-- трагедія человѣческой жизни продлится еще много тысячелѣтій, вопреки философамъ-психологамъ, всегда готовымъ придти намъ на помощь съ вѣрнѣйшими рецептами для пресѣченія всѣхъ ошибокъ подобнаго рода.
У нашего честнаго Адама не было красивыхъ словъ, въ которыя онъ могъ-бы облечь свое чувство къ Гетти; какъ вы уже слышали, онъ чистосердечно назвалъ свою любовь тайной и не съумѣлъ бы притвориться, что онъ ее разгадалъ. Онъ зналъ только, что видъ Гетти и воспоминаніе о ней глубоко его волнуютъ, затрогиваютъ въ немъ всѣ струны нѣжности и любви, поднимаютъ въ немъ вѣру и мужество. Могъ-ли онъ послѣ этого допустить къ ней присутствіе себялюбія, черствости, мелочности? Душу, въ которую онъ вѣрилъ, онъ создавалъ изъ собственной своей души -- широкой, самоотверженной, нѣжной.
Его возродившіяся надежды на любовь Гетти немного смягчили его чувства къ Артуру. Навѣрно ухаживанія Артура были самаго невиннаго свойства; конечно, онъ во всякомъ случаѣ былъ виноватъ, и ни одинъ порядочный человѣкъ въ его положеніи не долженъ былъ позволять себѣ такого пошлаго волокитства; но все-таки было очевидно, что онъ просто забавлялся отъ нечего дѣлать. Это-то, по всей вѣроятности, и помѣшало ему -- съ одной стороны видѣть опасность, а съ другой -- надолго овладѣть сердцемъ Гетти. Но мѣрѣ того, какъ іля Адама воскресала надежда на счастье, негодованіе его и ревность угасали. Гетти не была несчастна; теперь онъ почти вѣрилъ, что начинаетъ нравиться ей, и минутами у него мелькала даже мысль, что дружба, которая, казалось, навѣки умерла, можетъ еще со временемъ возродиться, и ему не только не придется сказать "прости" величественнымъ старымъ лѣсамъ, но они станутъ ему еще дороже оттого, что Артуръ ихъ хозяинъ. Дѣло въ томъ, что это новая надежда на счастье, такъ быстро смѣнившая острую боль перваго потрясенія, буквально опьянила трезваго Адама, котораго трудная жизнь пріучила обуздывать надежды, Неужели въ концѣ концовъ въ жизни его пойдетъ гладко?-- Все говорило за это. Въ началѣ ноября Джонатанъ Бурджъ, убѣдившись въ невозможности замѣнить Адама, рѣшился, наконецъ, предложить ему долю въ своихъ торговыхъ дѣлахъ съ единственнымъ условіемъ, чтобъ онъ продолжалъ отдавать имъ свои силы и отказался отъ мысли заводить самостоятельное дѣло. Адамъ не могъ быть его зятемъ, но въ качествѣ-ли зятя или чужого, онъ сдѣлался для старика слишкомъ необходимымъ, чтобы тотъ могъ съ нимъ растаться, и голова Адама была для него настолько важнѣе его сноровки въ работѣ, что новыя его обязанности лѣсничаго при замкѣ почти не уменьшали цѣнности его услугъ; что-же касается покупки лѣса у сквайра, то это затрудненіе было легко устранить, поручивъ эту частъ третьему лицу. Предложенія Бурджа открывало Адаму широкое поприще плодотворнаго и прибыльнаго труда, о какомъ онъ постоянно мечталъ съ юношескихъ лѣтъ. Быть можетъ, со временемъ онъ будетъ строить мосты, общественныя зданія и фабрики: онъ вѣдь всегда говорилъ, что строительная мастерская Джонатана Бурджа,-- это жолудь, изъ котораго можетъ вырости большое дерево. Итакъ, онъ съ радостью принялъ предлагаемую сдѣлку и, распрощавшись съ Бурджемъ, пошелъ домой, исполненный радужныхъ грезъ, въ которыхъ (быть можетъ, моя щепетильная читательница оскорбится, когда я это скажу) -- въ которыхъ образъ Гетти парилъ надъ планами просушки лѣса при наименьшихъ издержкахъ и улыбался вычисленіямъ насчетъ удешевленія кирпича посредствомъ перевозки водой и излюбленной мысли Адама объ укрѣпленіи крышъ и стѣнъ помощью желѣзныхъ брусьевъ особенной формы. А почему-жъ бы и нѣтъ?-- Адамъ вкладывалъ всю свою энергію въ эти вещи, а наша любовь пропитываетъ нашу энергію, какъ электричество пропитываетъ воздухъ, увеличивая его силу своимъ невидимымъ присутствіемъ.
Теперь Адамъ имѣлъ возможность жить на два дома: содержать свою мать въ старомъ домѣ, а для себя нанять новый. Такимъ образомъ, онъ могъ жениться очень скоро, и если Дина согласится выйти за Сета, то мать, по всей вѣроятности, предпочтетъ жить съ ними. Но все-таки Адамъ говорилъ себѣ, что онъ не будетъ торопиться,-- не станетъ испытывать чувство Гетти къ нему, чтобы дать ему время созрѣть и окрѣпнуть. Впрочемъ, во всякомъ случаѣ, завтра послѣ вечерни онъ пойдетъ къ Пойзерамъ и разскажетъ имъ свою радость. Онъ зналъ, что для мистера Пойзера это будетъ самымъ лучшимъ подаркомъ, а для Гетти... Ну, завтра онъ увидитъ, заблестятъ-ли у нея глазки отъ его новости. Теперь ему предстоитъ столько дѣла, что нѣсколько мѣсяцевъ пролетятъ незамѣтно, а это глупое нетерпѣніе, овладѣвшее имъ въ послѣднее время,-- онъ съумѣетъ его обуздать и не дать понудить себя на преждевременный шагъ. И, однако, когда онъ пришелъ домой, разсказалъ матери свою хорошую новость и усѣлся ужинать, а она сидѣла подлѣ, чуть не плача отъ радости и требуя, чтобъ онъ ѣлъ за двоихъ, по случаю своей удачи,-- онъ не могъ удержаться, чтобы не заговорить съ ней полегоньку о томъ, что старый ихъ домъ слишкомъ тѣсенъ, и что имъ нельзя будетъ жить въ немъ постоянно,-- подготовляя ее такимъ образомъ къ предстоящей перемѣнѣ въ ихъ жизни.
ГЛАВА XXXIV.
ПОМОЛВКА.
Было 2-е ноября, воскресенье, удивительно сухой и теплый день для этой поры года. Солнца не было видно, но облака стояли высоко, и было такъ тихо, что желтые листья, облетавшіе съ придорожныхъ вязовъ, казалось, падаютъ просто отъ старости -- сами собой. Но, не смотря на теплую погоду, мистрисъ Пойзеръ не пошла въ церковь; она простудилась настолько серьезно, что ей нужно было поберечься: не прошло еще и двухъ лѣтъ, какъ она была больна воспаленіемъ и нѣсколько недѣль пролежала въ постели; а мистеръ Пойзеръ разсудилъ, что такъ какъ женѣ его нельзя выходить, то лучше и ему остаться дома "за компанію". Весьма возможно, что онъ не съумѣлъ-бы объяснить въ опредѣленныхъ выраженіяхъ причинъ, которыя привели его къ такому рѣшенію, но -- какъ это извѣстно всѣмъ экспериментальнымъ философамъ,-- самыя твердыя наши рѣшенія часто зависятъ отъ неуловимыхъ впечатлѣній, для которыхъ слова -- слишкомъ грубый проводникъ. Какъ бы то ни было, изъ всей семьи Пойзеровъ въ этотъ день отправились въ церковь только Гетти да мальчики. Тѣмъ не менѣе Адамъ такъ расхрабрился, что подошелъ къ Гетти послѣ вечерни и объявилъ, что онъ идетъ къ нимъ. Впрочемъ, пока они проходили деревней, онъ больше занимался Марти и Томми, разсказывалъ имъ про бѣлокъ, которыя водятся въ Бинтонскомъ лѣсу, и обѣщалъ какъ-нибудь свозить ихъ туда. Но когда они вышли въ поле, онъ сказалъ мальчикамъ: "А ну-ка, кто изъ насъ лучшій ходокъ? Кто первый дойдетъ до дому, тотъ первый поѣдетъ со мной въ Бинтонскій лѣсъ на ослѣ. Но только Томми мы дадимъ нѣсколько сажень впередъ, потому что онъ меньше".
Никогда еще до сихъ поръ Адамъ не велъ себя, какъ признанный поклонникъ. Какъ только мальчики убѣжали впередъ, онъ посмотрѣлъ на Гетти и сказалъ: "Гетти, нехотите-ли опереться на мою руку?"-- такимъ умоляющимъ голосомъ, точно онъ уже просилъ ее объ этомъ, и она отказалась. Гетти подняла на него глаза, улыбнулась и сейчасъ-же продѣла свою ручку подъ его. Для нея не составляло никакой разницы -- идти-ли одной, или подъ руку съ Адамомъ, но она знала, что ему это не все равно, и ей это было пріятно. Ея сердце не забилось быстрѣй, и она смотрѣла кругомъ, на оголенныя изгороди и на вспаханное черное поле, съ тѣмъ-же ощущеніемъ гнетущей тоски, какъ и раньше. Но Адамъ не слышалъ подъ собою земли: навѣрно Гетти замѣтила, что онъ слегка, чуть-чуть прижимаетъ къ себѣ ея руку... Слова, которыхъ онъ не смѣлъ выговорить, которыхъ онъ не хотѣлъ еще ей говорить, просились на языкъ. И онъ молчалъ до самаго конца ноля. Спокойное терпѣніе, съ какимъ когда-то онъ ждалъ любви Гетти, довольствуясь ея присутствіемъ и мечтами о будущемъ покинуло его съ того ужаснаго дня, почти три мѣсяца тому назадъ, когда онъ видѣлъ ее въ рощѣ съ Артуромъ. Волненія ревности превратили его любовь въ нетерпѣливую, бурную страсть; страхъ и неизвѣстность сдѣлались почти нестерпимы. Но если онъ и не можетъ еще заговорить съ Гетти о своей любви, онъ, по крайней мѣрѣ, разскажетъ ей свою хорошую новость и посмотритъ, обрадуется-ли она. Итакъ, когда онъ овладѣлъ собой настолько, что былъ въ состояніи говорить, онъ сказалъ:
-- Знаете, Гетти, я имѣю сообщить вашему дядѣ одну новость, которая его удивитъ и, я думаю, обрадуетъ.