-- Въ жизнь свою не видалъ такой хорошенькой женщины, сказалъ мужъ: -- точно картинка въ окнѣ магазина. Жалость беретъ смотрѣть на нее.
-- Будь у нея поменьше красоты да побольше разсудительности, было бы во сто j)азъ для нея лучше, замѣтила хозяйка, за которой, но самой снисходительной оцѣнкѣ, приходилось признать во всякомъ случаѣ больше разсудительности, чѣмъ красоты. А, вотъ она приходитъ въ себя... Принеси-ка еще воды.
ГЛАВА XXXVII.
ПУТЬ ОТЧАЯНІЯ.
Весь этотъ день Гетти было такъ нехорошо, что невозможно было обращаться къ ней ни съ какими вопросами. Все равно она не могла-бы на нихъ отвѣчать,-- она не могла даже думать сколько-нибудь послѣдовательно объ ожидавшихъ ее бѣдахъ. Она только чувствовала, что послѣдняя ея надежда рухнула, и что вмѣсто пристанища, мысль о которомъ еще поддерживала ее, она пришла къ рубежу новой пустыни, гдѣ не было никакой цѣли впереди. Физическая слабость, удобная постель и заботы добродушной хозяйки доставляли ей нѣкоторое облегченіе,-- облегченіе отсрочки, какое испытываетъ путникъ, когда, истомленный долгой ходьбой подъ жгучими лучами солнца, онъ въ изнеможеніи ложится на песокъ.
Но когда сонъ и отдыхъ возвратили ей силы, необходимыя для того, чтобы нравственное страданіе почувствовалось во всей своей остротѣ,-- когда на другое утро, лежа въ постели, она смотрѣла на прибывающій свѣтъ дня, неумолимо призывавшаго ее нести сызнова ненавистное бремя жизни безъ радости и надежды,-- мысль о томъ, что она должна теперь предпринять, явилась сама собой. Она вспомнила, что деньги ея всѣ истрачены, и перспектива дальнѣйшаго блужданія среди чужихъ людей представилась ей съ новой ясностью, освѣщенная опытомъ ея поѣздки въ Виндзоръ. Но что-же ей дѣлать? Куда броситься? Поступить въ услуженіе она не можетъ, еслибъ даже представилось мѣсто; значитъ не остается ничего, кромѣ нищенства: ей придется просить милостыню, и сейчасъ-же. Она вспомнила молодую женщину, которую какъ-то разъ въ воскресенье нашли въ Гейслопѣ у церковной ограды, полумертвую отъ голода и холода, съ груднымъ ребенкомъ на рукахъ. Ее подняли и отнесли въ приходскую богадѣльню... "Богадѣльня!" Быть можетъ вы не вполнѣ ясно представляете себѣ, какъ должно было дѣйствовать это слово на Гетти, выросшую между людьми, которые даже къ приличной бѣдности относятся довольно жестоко, которые живутъ среди полей, гдѣ нищета и лохмотья не производятъ такого впечатлѣнія жестокаго, неизбѣжнаго рока, какъ въ городахъ, и не возбуждаютъ жалости, а считаются признакомъ лѣности и порока. Богадѣльня, по понятіямъ Гетти, была худшимъ униженіемъ послѣ тюрьмы; обращаться за помощью къ чужимъ людямъ, проситъ,-- это лежало для нея въ предѣлахъ той далекой и страшной области невыносимаго стыда, къ которой она считала для себя невозможнымъ когда-нибудь приблизиться. Но теперь, съ воспоминаніемъ о той несчастной женщинѣ, которую она видѣла своими глазами, выходя изъ церкви,-- видѣла въ ту минуту, когда ее несли къ Джошуа Ранну,-- у нея явилась страшная мысль, что недостаетъ очень немногаго, чтобы и ее, Гетти, постигла та-же участь. И вслѣдъ затѣмъ къ страху стыда присоединился страхъ физическихъ лишеній, ибо Гетти обладала чувственной натурой хорошенькаго и сытаго домашняго животнаго, общаго баловня и любимца.
О, какъ ее тянуло теперь къ родному дому, гдѣ ее такъ баловали и нѣжили! Воркотня тетки изъ за пустяковъ была-бы теперь музыкой для нея; она жаждала опять ее услышать; вѣдь съ этой воркотней для нея было связано то время, когда ей приходилось скрывать только пустяки. Неужели она -- та самая Гетти, которая такъ недавно еще била масло въ молочной, и розы заглядывали на нее въ окно -- эта бѣглянка, для которой никогда больше не откроется дверь ея дома, которая лежитъ здѣсь, на чужой постели, съ мучительнымъ сознаніемъ, что ей нечѣмъ заплатить этимъ чужимъ людямъ за то, что она у нихъ съѣстъ и выпьетъ,-- развѣ предложить имъ тѣ тряпки, что лежатъ въ ея корзинѣ... Тутъ только первый разъ она вспомнила о серьгахъ и медальонѣ. Она осмотрѣлась и, увидѣвъ, что ея сумочка лежитъ близко, достала ее и высыпала содержимое къ себѣ на постель. Вотъ они -- ея серьги и медальонъ, въ своихъ изящныхъ коробочкахъ на атласной подстилкѣ; тутъ-же хорошенькій серебряный наперстокъ, который подарилъ ей Адамъ, съ выгравированными по краю словами: "Помни обо мнѣ", стальной кошелекъ съ ея единственнымъ шиллингомъ, и еще маленькій ящичекъ изъ краснаго сафьяна, запирающійся пружинкой. Вотъ онѣ -- эти прелестныя сережки съ жемчугомъ и гранатами. Съ какою любовью она ихъ примѣривала въ то ясное утро 30-го іюля, и какъ ей хотѣлось тогда ихъ надѣть! Теперь у нея нѣтъ ни малѣйшаго желанія продѣть ихъ въ уши; голова ея со своими темными кольцами волосъ тяжело опустилась на подушки, и въ жесткомъ выраженіи скорби, застывшемъ въ ея глазахъ и сдвинутыхъ бровяхъ, не было сожалѣнія о прошедшемъ. И однако она поднесла руки къ ушамъ: она это сдѣлала потому, что въ нихъ были продѣты тоненькія золотыя колечки, которыя тоже стоили денегъ. Да, ей навѣрно дадутъ что-нибудь за всѣ эти вещи: тѣ, что подарилъ ей Артуръ, должны очень дорого стоить. Хозяинъ и хозяйка такъ къ ней добры: можетъ-быть они ей помогутъ продать эти вещи.
Но деньги скоро выйдутъ. Что ей дѣлать тогда? Куда идти?-- И передъ страшной перспективой голода и нищенства у нея на одинъ мигъ мелькнула мысль воротиться къ роднымъ и умолять ихъ простить и пожалѣть ее. Но она содрогнулась отъ этой мысли, какъ отъ прикосновенія каленаго желѣза. Нѣтъ, она не перенесетъ этого стыда -- передъ дядей и теткой, передъ Мэри Бурджъ, передъ прислугой замка, передъ сосѣдями и всѣми, кто ее зналъ. Никогда они не узнаютъ, что съ ней случилось... Но что-же ей дѣлать теперь?-- Она уйдетъ изъ Виндзора,-- уйдетъ и будетъ скитаться, какъ скиталась всю послѣднюю недѣлю,-- опять придетъ на тѣ плоскія зеленыя поля съ высокими изгородями, гдѣ ее никто не узнаетъ, и тамъ, когда ничего больше для нея не останется, у нея, быть можетъ, хватитъ храбрости утопиться въ какой-нибудь водомойнѣ, въ родѣ той лужи на Зеленой Пустоши... Да, она уйдетъ отсюда, и какъ можно скорѣе: такъ непріятно, чтобъ эти люди въ гостинницѣ знали что-нибудь о ней... Они итакъ уже знаютъ, что она пріѣхала, чтобъ видѣться съ капитаномъ Донниторномъ: надо придумать какую-нибудь причину,-- объяснить имъ какъ-нибудь, почему она справлялась о немъ.
И она принялась укладывать вещи въ сумочку, съ твердымъ намѣреніемъ встать и одѣться до прихода хозяйки. Протянувъ руку къ красному ящичку, она вдругъ подумала, не найдется-ли и тамъ какой-нибудь вещи, про которую она, можетъ быть, забыла и которую можно будетъ продать, ибо, повторяя себѣ, что ей больше незачѣмъ жить, она въ то-же время жадно хваталась за все, что могло продлить ея жизнь, а когда намъ очень хочется найти что-нибудь, мы часто ищемъ въ самыхъ безнадежныхъ мѣстахъ.-- Нѣтъ, въ ящичкѣ не было ничего, кромѣ иголокъ и булавокъ, да нѣсколькихъ высохшихъ лепестковъ тюльпана, переложенныхъ листками бумаги, на которыхъ она записывала дома свои скромныя издержки. Но на одномъ изъ этихъ листковъ стояло имя, блеснувшее ей новой надеждой, хоть она и не въ первый разъ его видѣла.
Это имя было Дина Моррисъ. Повыше былъ текстъ, написанный -- такъ-же, какъ и имя,-- карандашомъ, собственной рукой Дины, въ одинъ изъ вечеровъ, когда онѣ сидѣли вдвоемъ, и красный ящичекъ лежалъ передъ Гетти открытымъ. Гетти не стала читать текста,-- ей нужно было только имя. Въ первый разъ она несовсѣмъ равнодушно вспомнила доброту Дины, и какъ та сказала ей въ тотъ вечеръ, въ спальнѣ, чтобъ она разсчитывала на нее, какъ на друга, если ее посѣтитъ горе. Что, если теперь она пойдетъ къ Динѣ и попроситъ ее помочь ей? Дина смотритъ на вещи не такъ, какъ другіе... Дина была загадкой для Гетти, но Гетти знала, что она всегда и со всѣми добра. Она не могла себѣ представить, чтобъ Динино лицо отвернулось отъ нея съ укоромъ и презрѣніемъ, чтобы слова злословія произносились Дининымъ голосомъ, чтобъ Дина радовалась ея несчастію, какъ наказанію за грѣхъ. Дина стояла какъ-бы внѣ того маленькаго мірка близкихъ людей и знакомыхъ, чьихъ глазъ Гетти боялась пуще огня. Но умолять о помощи даже Дину, сознаться во всемъ даже ей, казалось Гетти ужаснымъ, нестерпимымъ; она не могла заставить себя сказать: "Я пойду къ Динѣ"; она только думала объ этомъ, какъ о возможномъ исходѣ, если у нея не хватитъ мужества умереть.