Адамъ нисколько не поколебался въ своей увѣренности, что Гетти была непричастна преступленію, въ которомъ ее обвиняли, такъ какъ мистеръ Ирвайнъ, понимая, что отнять у него эту увѣренность значило окончательно его убить, скрылъ отъ него факты, не оставлявшіе въ немъ самомъ ни малѣйшихъ сомнѣній относительно виновности Гетти. Не было никакихъ основаній сразу взваливать на плечи Адама все бремя постигшаго его горя, и мистеръ Ирвайнъ, прощаясь съ нимъ, сказалъ ему только: "Если-бы даже улики противъ нея оказались слишкомъ сильны, можно все-таки разсчитывать на помилованіе. Ея молодость и другія смягчающія обстоятельства будутъ свидѣтельствовать за нее.
-- Да, надо, чтобъ всѣ узнали, что ее натолкнули на грѣхъ,-- сказалъ Адамъ горько и страстно. Надо, чтобъ всѣ узнали, что ей вскружилъ голову баринъ, который волочился за ней. Вспомните, сэръ, вы обѣщали мнѣ сказать моей матери и Сету, и на Большой Фермѣ, кто навелъ ее на грѣхъ, иначе они будутъ считать ее хуже, чѣмъ она заслуживаетъ. Щадя его, вы повредите ей, а я считаю его единственнымъ преступникомъ передъ людьми и Богомъ, что бы ни сдѣлала она. Если вы его пощадите, такъ я ославлю его.
-- Ваше требованіе, Адамъ, я нахожу справедливымъ,-- сказалъ мистеръ Ирвайнъ;-- но когда вы успокоитесь, вы отнесетесь къ Артуру съ большимъ снисхожденіемъ. Пока я вамъ напомню только, что власть карать его не въ нашихъ рукахъ.
Мистеру Ирвайну было очень тяжело, что именно ему приходилось разглашать о грустной роли Артура въ этой исторіи грѣха и несчастія, ему,-- любившему этого юношу почти отеческой любовью, смотрѣвшему на него съ отеческой гордостью. Но онъ понималъ, что, даже помимо желанія Адама, фактъ не замедлитъ разгласиться, такъ какъ едва-ли Гетти станетъ упорствовать въ своемъ молчаніи до конца. И такъ, мистеръ Ирвайнъ рѣшилъ ничего не скрывать отъ Пойзеровъ: онъ сразу скажетъ имъ всю правду; смягчать и подготовлять теперь было поздно. Дѣло Гетти будетъ разбираться въ Стонитонѣ, въ ближайшую сессію, которая должна состояться на будущей недѣлѣ. Едва-ли можно было разсчитывать, что Мартинъ Пойзеръ будетъ избавленъ отъ тягостной необходимости явиться въ судъ свидѣтелемъ,-- такъ пусть-же лучше узнаетъ всю правду заранѣе.
Въ четвергъ, въ десять часовъ утра, счастливый домъ на Большой Фермѣ превратился въ домъ скорби: семья оплакивала несчастье, бывшее для нея хуже смерти. Сознаніе семейнаго позора ощущалось такъ живо, что даже въ сердцѣ добродушнаго Мартина Пойзера младшаго не нашлось мѣста для состраданія къ Гетти.
Они съ отцомъ были простые поселяне, гордившіеся своей незапятнанной репутаціей, гордившіеся тѣмъ, что вся ихъ семья всегда съ тѣхъ поръ, какъ имя ея стояло въ спискахъ прихода,-- высоко несла голову; а Гетти навлекла на нихъ безчестіе, котораго ничѣмъ нельзя смыть. Таково было всепоглощающее чувство обоихъ -- и сына, и отца; жгучее сознаніе позора убивало въ нихъ всѣ другія чувства, и мистеръ Ирвайнъ былъ пораженъ тѣмъ фактомъ, что мистрисъ Пойзеръ отнеслась къ Гетти мягче, чѣмъ ея мужъ. Насъ часто поражаетъ черствость мягкихъ людей въ исключительныхъ случаяхъ; эта черствость объясняется тѣмъ, что человѣкъ съ мягкой натурой легче подчиняется игу традиціонныхъ понятій.
Когда мистеръ Ирвайнъ уѣхалъ, Мартинъ-младшій сказалъ отцу, который сидѣлъ противъ него въ своемъ креслѣ и плакалъ.
-- Я сдѣлаю все, что отъ меня зависитъ, чтобы выручить ее изъ бѣды; я не пожалѣю денегъ и щедро заплачу адвокату; но я не пойду къ ней,-- я не хочу ее видѣть. Она отравила всю нашу жизнь; по ея милости хлѣбъ будетъ намъ горекъ, и никогда больше намъ не поднять головы -- ни здѣсь, ни въ другомъ мѣстѣ. Ректоръ говоритъ, что всѣ насъ жалѣютъ,-- да что намъ пользы въ ихъ жалости?-- развѣ намъ отъ этого легче?
-- Жалѣютъ!-- повторилъ старый дѣдъ съ горькимъ сарказмомъ.-- Я никогда не нуждался ни въ чьемъ сожалѣніи во всю мою жизнь, и вотъ теперь, на восьмомъ десяткѣ, приходится привыкать... Вѣдь мнѣ семьдесятъ два года минуло на Святого Ѳому... Я думалъ -- умру въ этомъ приходѣ: даже назначилъ самъ съ собой, кому нести мой гробъ, кому провожать меня на кладбище... Да видно этому не бывать!.. Придется умирать въ чужомъ мѣстѣ,-- чужіе понесутъ до могилы... чужіе засыплютъ землей.
-- Полно, отецъ, не сокрушайся такъ,-- сказала мистрисъ Пойзеръ, которая до сихъ поръ говорила очень мало, ошеломленная непривычной суровостью и рѣшительнымъ тономъ своего мужа. Дѣти твои будутъ съ тобой, а внучата и въ новомъ приходѣ выростутъ такими-же молодцами,-- вотъ увидишь.