Старикъ нарочно заговорилъ о пустякахъ, думая, что будетъ лучше не замѣчать волненія Адама: тогда парень самъ пойметъ, что у него, Бартля, нѣтъ ничего опредѣленнаго, что-бы онъ могъ ему сообщить.
-- Однако надо тебѣ чего-нибудь перекусить и выпить стаканчикъ вина, которое прислалъ мистеръ Ирвайнъ, а то мнѣ достанется отъ него,-- сказалъ онъ, поднимаясь со стула.-- Да мнѣ и самому не мѣшаетъ подкрѣпиться,-- добавилъ онъ, положивъ на столъ ковригу хлѣба и наливая немного вина изъ бутылки въ стаканъ.-- На-ка, выпей, мой милый, выпей со мной.
Адамъ тихонько оттолкнулъ протянутый стаканъ и сказалъ умоляющими голосомъ:
-- Скажите мнѣ, какъ идетъ дѣло, мистеръ Масси... Скажите мнѣ все. Тамъ-ли она? Началось-ли?
-- Да, мой мальчикъ, да,-- съ самаго утра; но они тянутъ, страшно тянутъ, да и адвокатъ, котораго для нея взяли, цѣпляется за все, за что только можно уцѣпиться; чуть-ли не каждому свидѣтелю дѣлаетъ перекрестный допросъ. Онъ тамъ съ ними со всѣми зубъ за зубъ. Это все, что онъ можетъ сдѣлать за тѣ деньги, которыя получилъ,-- сумма не малая, не малая сумма. Ловкій парень, что и говорить; ничего не упуститъ. Не будь у человѣка души, такъ, кажется, слушалъ-бы всѣ эти судебныя препирательства съ такимъ-же интересомъ, какъ какой-нибудь научный докладъ; но нѣжное сердце дѣлаетъ людей дураками. Я-бы охотно навсегда отказался отъ математики, лишь-бы быть въ состояніи принести тебѣ добрыя вѣсти, мой бѣдный мальчикъ.
-- Развѣ дѣло принимаетъ дурной оборотъ для нея? спросилъ Адамъ.-- Разскажите мнѣ, что говорилось на судѣ. Я долженъ все знать,-- я долженъ знать, какія у нихъ улики противъ нея.
-- До сихъ поръ главная улика -- это показанія врачей. Другихъ свидѣтелей еще не вызывали никого, кромѣ Мартина Пойзера. Бѣдный Мартинъ! Всѣ его страшно жалѣютъ, да и нельзя не жалѣть... Въ публикѣ рыдали навзрыдъ, когда онъ давалъ показаніе. Самое ужасное было, это когда ему велѣли взглянуть на подсудимую. Трудно ему это досталось бѣднягѣ,-- очень трудно!.. Адамъ, дорогой мой, для него это тоже тяжелый ударъ, какъ и для тебя; помоги-же ему, покажи примѣръ мужества. А пока выпей вина,-- докажи, что ты все можешь вынести, какъ подобаетъ мужчинѣ.
На этотъ разъ Бартль затронулъ настоящую струну. Адамъ, съ тихой покорностью, взялъ стаканъ и отпилъ не много вина.
-- Скажите мнѣ, какая она... какой у нея видъ, спросилъ онъ, немного погодя.
-- Вначалѣ, когда ее привели, она казалась испуганной, очень испуганной; должно быть это видъ судей и толпы такъ на нее подѣйствовалъ, на бѣдняжку. Къ тому-же тамъ набралось столько бабья,-- и все это разряженное, расфуфыренное, въ кольцахъ, браслетахъ и перьяхъ... Право, можно было подумать, что онѣ нарочно вырядились такими вороньими пугалами, чтобы застращать всякаго, кому могло-бы еще придти въ голову имѣть дѣло съ женщиной. Всѣ онѣ пялили на нее глаза сквозь лорнеты и шептались между собой. Но она скоро овладѣла собой, и съ тѣхъ поръ сидитъ, точно статуя,-- все смотритъ себѣ на руки и, кажется, не видитъ и не слышитъ, что дѣлается кругомъ. Она очень блѣдна, буквально, какъ мертвецъ. Когда ее спросили, признаетъ-ли она себя "виновной", она ничего не отвѣтила, такъ-что пришлось записать, что виновною она себя не признала. Только когда она услыхала имя дяди, она сильно вздрогнула; когда-же ему велѣли взглянуть на нее, она низко нагнула голову и закрыла руками лицо. Бѣдный Мартинъ! Онъ едва могъ говорить, такъ у него голосъ дрожалъ. Даже судьи -- ужъ на что, кажется, кремни,-- а и тѣ щадили его, насколько могли. Съ нимъ былъ мистеръ Ирвайнъ; онъ и вывелъ его изъ залы суда. Ахъ, какая это великая вещь -- имѣть возможность поддерживать ближняго въ такомъ тяжкомъ горѣ!