-- Дѣло не въ томъ, сколько времени мнѣ придется надъ нимъ простоять. Гробъ обѣщанъ. Какъ они похоронятъ человѣка безъ гроба. Пусть лучше у меня отсохнетъ рука отъ работы, чѣмъ обмѣнуть людей, которые мнѣ вѣрятъ. Можно съ ума сойти отъ одной этой мысли... Ну, да я скоро распрощаюсь съ такими порядками,-- довольно я терпѣлъ.
Бѣдная Лизбета не въ первый разъ слышала эту угрозу, и будь она благоразумнѣе, она ушла бы себѣ потихоньку и помолчала бы часокъ-другой. Но изъ всѣхъ уроковъ житейскаго опыта труднѣе всего дается женщинѣ правило -- никогда не заговаривать съ разсерженнымъ или пьянымъ человѣкомъ. Лизбета опустилась на лавку и заплакала. Доплакавшись до увѣренности, что голосъ ея выйдетъ достаточно жалобнымъ, она заговорила.
-- Нѣтъ, нѣтъ, сынокъ, ты не уйдешь! Ты не рѣшишься разбить материнское сердце и покинуть отца на погибель! Ты не захочешь допустить, чтобы меня снесли на кладбище безъ тебя,-- ты долженъ меня проводить! Я не найду покоя въ могилѣ, если не увижу тебя передъ концомъ. А какъ же дадутъ тебѣ знать, что я умираю, если ты забредешь Богъ вѣсть куда, и Сетъ уйдетъ за тобой, а у отца твоего -- ты самъ знаешь -- такъ дрожатъ руки, что ему и пера-то не удержать, не говоря уже о томъ, что онъ не будетъ знать, куда тебѣ писать. А ты прости ему: негоже имѣть зло на отца. Онъ былъ тебѣ добрымъ отцомъ, пока не свихнулся. Онъ хорошій работникъ. Іе забывай: онъ научилъ тебя твоему ремеслу. А меня онъ никогда пальцемъ не тронулъ, худого слова не сказалъ,-- никогда, даже пьяный.... Ты не допустишь, чтобъ родной твой отецъ попалъ въ богадѣльню. Вспомни, онъ былъ взрослый человѣкъ и ловокъ въ работѣ -- почти какъ ты теперь,-- двадцать пять лѣтъ тому назадъ, когда ты былъ груднымъ младенцемъ.
Голосъ Лизбеты прерывался отъ рыданій и повысился на цѣлую ноту. Это было нѣчто въ родѣ воя -- самаго раздражающаго изъ звуковъ, когда человѣку надо бороться съ настоящей невзгодой и дѣлать настоящее дѣло. Адамъ не выдержалъ.
-- Да перестань же плакать, мама, и не говори такъ! сказалъ онъ съ нетерпѣніемъ.-- У меня и безъ того довольно заботъ. Что толку говорить о томъ, о чемъ я и такъ ни на минуту не перестаю думать! Еслибъ я объ этомъ не думалъ, зачѣмъ бы мнѣ дѣлать то, что я дѣлаю? Ради чего сталъ бы 5і тогда стараться уладить наши дѣла здѣсь? Но я терпѣть но могу болтать зря; я предпочитаю тратить свои силы на дѣло.
-- Я знаю, сынокъ, что никого нѣтъ лучше тебя на работу. Но только зачѣмъ ты всегда такъ строго судишь отца? Для Сета ты готовъ распластаться; стоитъ мнѣ слово сказать противъ него,-- и ты непремѣнно меня оборвешь. А на отца все сердишься,-- ни на кого ты такъ не сердишься, какъ на него.
-- А лучше было бы, какъ ты думаешь, еслибъ я говорилъ сладкія рѣчи, а самъ махнулъ бы рукой на семью, и все пошло бы прахомъ? Не будь я рѣзокъ съ отцомъ, онъ бы давно пропилъ весь дворъ до послѣдняго полѣна. У меня есть обязанности по отношенію къ отцу -- я это знаю, но поощрять его летѣть стремглавъ въ пропасть -- не есть моя обязанность. И зачѣмъ ты приплела сюда Сета? Парень худого не дѣлаетъ, сколько мнѣ извѣстно.... Ну, будетъ. Оставь меня, мама, дай мнѣ поработать.
Лизбета не посмѣла продолжать и встала. Не она позвала съ собой Джина: Адамъ отказался отъ ужина, который она приготовила для него съ такою любовью, въ предвкушеніи удовольствія смотрѣть, какъ онъ будетъ ѣсть, и ей хотѣлось хоть чѣмъ-нибудь утѣшить себя, накормивъ съ особенной щедростью собаку Адама. Но Джипъ, съ наморщеннымъ лбомъ и приподнятыми ушами, наблюдалъ за хозяиномъ, недоумѣвая, какъ ему понимать такое отступленіе отъ обычнаго порядка вещей, и хотя онъ взглянулъ на Лизбету, когда та его окликнула, и даже пошевелилъ въ волненіи передними лапами (потому-что онъ отлично зналъ, что его зовутъ ужинать),-- онъ не рѣшился идти; онъ только перевелъ глаза опять на хозяина и остался сидѣть на заднихъ лапахъ, какъ былъ. Отъ вниманія Адама не ускользнула душевная борьба бѣднаго Джипа, и хотя раздраженіе ослабило его всегдашнюю нѣжность къ матери, оно не уменьшило его заботливости о собакѣ. Очень часто мы бываемъ добрѣе къ животнымъ, которыя привязаны къ намъ, чѣмъ къ женщинамъ, которыя насъ любятъ.-- Но потому-ли, что животныя нѣмы?
-- Иди, Джипъ! Иди, добрый песъ!-- приказалъ Адамъ ободряющимъ тономъ. И Джипъ, видимо довольный открытіемъ, что на этотъ разъ долгъ не идетъ въ разрѣзъ съ удовольствіемъ, отправился за Лизбетой на кухню.
Но не успѣлъ онъ вылакать свой ужинъ, какъ возвратился къ хозяину, и Лизбета осталась одна проливать слезы надъ своимъ вязаніемъ. Женщинѣ не надо быть ни жестокой, ни злопамятной, чтобы быть нестерпимой, и если Соломонъ дѣйствительно былъ мудрецомъ, какимъ онъ прослылъ, то, я увѣренъ, что когда онъ сравнивалъ сварливую женщину съ непрерывнымъ паденіемъ дождевыхъ капель въ дурную погоду, онъ имѣлъ въ виду отнюдь не вѣдьму, не фурію съ когтями, себялюбивую и злую. Нѣтъ,-- вѣрьте мнѣ,-- онъ разумѣлъ добрую женщину, такую, которая все свое счастье полагаете въ счастьѣ любимыхъ людей, хотя и портитъ имъ жизнь,-- которая откладываетъ для нихъ каждый лакомый кусочекъ, забывая себя,-- такую, напримѣръ, какъ Лизбета,-- терпѣливую и вмѣстѣ съ тѣмъ вѣчно ноющую, самоотверженную и требовательную, способную цѣлый Божій день копаться во вчерашнихъ дрязгахъ и воображать завтрашнія невзгоды, проливаюгцлю слезы одинаково легко, какъ отъ радости, такъ и отъ горя. Но граничащая съ идолопоклонствомъ любовь Лизбеты къ сыну была не безъ примѣси благоговѣйнаго страха, и разъ Адамъ говорилъ ей: "Оставь меня", она всегда умолкала.