И часто, когда Сетъ погруженъ былъ въ свои мысли, Адамъ, въ промежуткахъ между работой, проведя, напримѣръ, по линейкѣ черту на своемъ планѣ, украдкой поглядывалъ на брата, и глаза его сіяли доброй улыбкой. Онъ зналъ, что "парень любитъ иногда сидѣть и думать, самъ не зная о чемъ, и хоть это ни къ чему его не приведетъ, но за то дѣлаетъ счастливымъ". И за послѣдній годъ старшій братъ становится все болѣе и болѣе снисходительнымъ къ младшему. Эта возростающая мягкость была послѣдствіемъ горя, которое не переставало точить его сердце. Ибо, хотя Адамъ, какъ вы видите, вполнѣ справился съ собой и много работалъ, находя удовольствіе въ работѣ, потому что любовь къ труду была его натурой,-- онъ не пережилъ своего горя, не стряхнулъ его съ плечъ, какъ временный гнетъ, чтобы стать прежнимъ человѣкомъ. Да и многіе-ли изъ насъ способны на это? Нѣтъ, сохрани Богъ! Печальный-бы это былъ результатъ нашей борьбы и страданій, если-бы мы не пріобрѣтали ими ничего, кромѣ нашего прежняго "я", если-бы мы могли возвращаться къ нашей прежней слѣпой любви, къ высокомѣрному осужденію ближняго, къ легкому взгляду на человѣческія страданія, къ празднословію по поводу испорченной человѣческой жизни, къ слабому сознанію присутствія той высшей невидимой Силы, къ которой мы такъ страстно взывали въ горькой безпомощности нашей скорби. Поблагодаримъ лучше Бога за то, что наши печали такъ живучи, что онѣ остаются въ нашей душѣ несокрушимыя, мѣняя только форму, какъ всякая сила, и изъ личнаго страданія постепенно превращаясь въ любовь къ человѣку, въ которой заключены наши лучшія чувства,-- лучшая наша любовь. Нельзя сказать, чтобы въ душѣ Адама это превращеніе успѣло вполнѣ завершиться. Въ ней осталось еще много страданія, и онъ чувствовалъ, что это всегда будетъ такъ, пока ея страданія не отойдутъ въ область прошлаго, пока они будутъ дѣйствительностью, мысль о которой будетъ пробуждаться въ его сознаніи вмѣстѣ съ лучами каждаго нарождающагося дня. Но-человѣкъ привыкаетъ къ нравственному страданію, какъ и физическому, хотя это вовсе не значитъ, чтобы онъ пересталъ его чувствовать. Страдать какъ-бы входитъ въ привычку всей жизни, и мы уже не можемъ себѣ представить такого состоянія, когда мы могли-бы чувствовать себя вполнѣ удовлетворенными. Нетерпѣливое желаніе преображается въ болѣе чистое чувство -- покорность судьбѣ, и мы довольны нашимъ днемъ, когда сознаемъ, что мы несли наше горе въ молчаніи, ничѣмъ не обнаруживъ нашихъ страданій. Ибо въ такія эпохи нашей жизни укрѣпляется наше нравственное и религіозное чувство -- все то, что не имѣетъ непосредственнаго отношенія къ нашему я въ настоящемъ и будущемъ,-- какъ укрѣпляется мускулъ отъ постояннаго упражненія.
Такое именно время переживалъ Адамъ въ эту вторую осень послѣ постигшаго его горя. Работа, какъ вы уже знаете, всегда была частью его религіи; онъ съ дѣтства твердо вѣрилъ, что добросовѣстно исполняя свою плотничную работу, онъ исполняетъ волю Божію, выражающуюся по отношеніи къ нему, Адаму, именно въ этой формѣ труда. Но теперь для него уже не было области грезъ за этой холодной дѣйствительностью, не было праздниковъ въ этомъ мірѣ труда,-- ни одного мига въ далекой перспективѣ, когда суровый долгъ снимаетъ свою желѣзную броню, и для усталаго труженика настанетъ сладкій отдыхъ. Въ будущемъ онъ не видѣлъ для себя ничего, кромѣ трудовыхъ дней, какіе онъ проводилъ и теперь, и которые давали ему нѣкоторое удовлетвореніе и съ каждымъ днемъ все возростающій къ себѣ интересъ. Онъ думалъ, что любовь можетъ существовать для него только въ воспоминаніи, которое будетъ жить вѣчно и вѣчно болѣть, какъ болитъ отнятый членъ. Онъ не зналъ, что способность любить росла въ немъ и крѣпла,-- что душа его, обновленная цѣною тяжелаго опыта, жаждала прилѣпиться къ другой, близкой душѣ. Но онъ зналъ, что старыя привязанности стали теперь для него дороже прежняго, что онъ сталъ нѣжнѣе любить мать и брата, и что для него было невыразимымъ наслажденіемъ дѣлать ихъ счастливыми въ каждой мелочи. То-же самое было и съ Пойзерами: не проходило трехъ-четырехъ дней, чтобы онъ не почувствовалъ потребности повидать ихъ, обмѣняться съ ними дружескимъ словомъ. По всей вѣроятности, онъ чувствовалъ бы то-же даже въ томъ случаѣ, еслибы у нихъ не было Дины, хотя онъ сказалъ только голую правду, когда говорилъ ей, что она -- самый дорогой его другъ на землѣ. Да и могло-ли быть иначе? Въ самыя горькія минуты гнетущихъ воспоминаній мысль о ней являлась для него первымъ лучемъ утѣшенія; первые дни безпросвѣтнаго мрака на Большой Фермѣ, благодаря ея присутствію, смѣнились мало по малу тихимъ свѣтомъ -- покорностью судьбѣ. То-же самое было и дома, потому-что въ каждую свободную минуту она приходила утѣшать его бѣдную мать, которую до такой степени пугало измѣнившееся отъ горя лицо ея дорогого Адама, что она забыла даже ныть и брюзжать. Часто бывая на фермѣ, онъ привыкъ къ ея легкой походкѣ, къ ея спокойнымъ движеніямъ, къ ея ласковой, милой манерѣ съ дѣтьми, къ ея голосу, который былъ для него настоящею музыкой; онъ привыкъ думать, что все, что она говоритъ и что дѣлаетъ,-- хорошо, и лучше быть не можетъ. Не смотря на всю свою разсудительность, онъ не могъ найти ничего дурного даже въ ея снисходительности къ дѣтямъ,-- снисходительности, доходившей до баловства. По крайней мѣрѣ, ея племянники ухитрились превратить ее, Дину проповѣдницу, предъ которою, случалось, дрожали сильные, грубые люди, въ покорную и очень удобную домашнюю рабу; впрочемъ, она и сама немножко стыдилась этой своей слабости и но безъ внутренней борьбы поставила крестъ на мудрыхъ воспитательныхъ совѣтахъ Соломона. Одно только Адамъ хотѣлъ-бы въ ней измѣнить: онъ хотѣлъ-бы, что бы она полюбила Сета и согласилась выйти за него. Конечно, прежде всего ему жаль было брата, но и помимо этого онъ но могъ, думая о Динѣ, думать безъ сожалѣнія о томъ, что, сдѣлавшись женою Сета, она принесла-бы счастье имъ всѣмъ, насколько счастье было имъ доступно: вѣдь она была единственнымъ существомъ въ мірѣ, которое умѣло успокаивать его мать и могло дать миръ ея душѣ въ ея послѣдніе дни. Просто непонятно, отчего она не любитъ его", думалъ иногда Адамъ:" посмотрѣть со стороны, такъ они какъ будто созданы другъ для друга. Должно быть ужъ слишкомъ мысли ея заняты другимъ. Это одна изъ тѣхъ женщинъ, у которыхъ нѣтъ личныхъ чувствъ, которыя не хотятъ имѣть свою семью. Она боится, что мужъ и дѣти слишкомъ наполнили-бы собой ея жизнь, а она такъ привыкла жить заботой о другихъ, что для нея невыносима одна эта мысль. Мнѣ кажется, я понимаю, въ чемъ тутъ дѣло: она иначе создана, чѣмъ большинство женщинъ,-- я давно это вижу. Она только тогда и счастлива, когда помогаетъ другимъ, и, конечно, въ этомъ отношеніи, замужество было бы для нея только помѣхой. Въ сущности, я не имѣю никакого права рѣшать за нее и думать, что было-бы лучше, если бы она вышла за Сета, какъ будто я умнѣе ея или даже не самого Бога, создавшаго ее такою, какъ она есть.
Я -- да и не я одинъ,-- долженъ благодарить Его за то, что Онъ создалъ ее такою и даровалъ мнѣ великое счастье встрѣтить ее".
Эти слова самоосужденія выговорились въ сознаніи Адама особенно ярко, когда по лицу Дины онъ догадался, что огорчилъ ее намекомъ на свое желаніе видѣть ее женою Сета; потому-то онъ и постарался какъ можно сильнѣе выразить свою увѣренность въ непогрѣшимости всякаго ея рѣшенія, потому и сказалъ, что онъ готовъ даже разстаться съ нею и помириться съ тою мыслью, что она уже не будетъ составлять части его жизни, а будетъ жить только въ его памяти, если только она находитъ эту разлуку необходимой. Онъ былъ увѣренъ, что она знаетъ, какъ онъ дорожитъ ея дружбой, возможностью видѣть ее постоянно и дѣлить съ нею безъ словъ ихъ общее роковое воспоминаніе. Въ его словахъ, въ его одобреніи ея желанія уѣхать, не было ничего кромѣ самоотверженной привязанности и уваженія къ ней; не можетъ быть, чтобы она увидѣла въ нихъ что-нибудь другое. А между тѣмъ въ душѣ его было такое чувство, какъ будто онъ сказалъ не совсѣмъ то, что слѣдовало,-- что Дина не такъ его поняла.
Поутру Дина поднялась, должно быть, до зари, потому-что не было еще пяти часовъ, когда она сошла внизъ. Сетъ тоже всталъ рано. Благодаря упорному нежеланію матери взять себѣ помощницу но хозяйству, онъ превратился, по выраженію Адама, въ "опытную хозяйку", чтобы избавить мать отъ непосильной работы. Надѣюсь, что вы не назовете его за это бабой, или по крайней мѣрѣ признаете его не менѣе мужественнымъ, чѣмъ, напримѣръ, доблестнаго полковника Бата, собственноручно варившаго кашку для своей больной сестры. Адамъ, который наканунѣ поздно засидѣлся за своими счетами, еще спалъ и, по словамъ Сета, нельзя было разсчитывать, чтобы онъ сошелъ внизъ раньше, какъ къ завтраку. Какъ ни часто навѣщала Дина Лизбету въ эти полтора года, она ни разу не ночевала у нея со дня смерти Тіаса, когда, если вы помните, Лизбета такъ хвалила ее за проворство и ловкость и даже соблаговолила высказать умѣренное одобреніе приготовленной ею похлебкѣ. Но въ этотъ долгій промежутокъ времени Дина сдѣлала большіе успѣхи въ домашнемъ хозяйствѣ, и въ это утро, съ помощью Сета, принялась приводить весь домъ въ такой порядокъ, который удовлетворилъ бы, пожалуй, даже самое мистрисъ Пойзеръ. А въ послѣднее время домику Видовъ было далеко до этого высокаго образца, такъ какъ ревматизмъ Лизбеты принудилъ ее отказаться отъ ея старой излюбленной привычки все мыть и скоблить. Когда кухня была доведена до удовлетворительной степени чистоты даже по понятіямъ Дины, она перешла въ сосѣднюю комнату, гдѣ Адамъ сидѣлъ наканунѣ за счетами, чтобы посмотрѣть, не надо-ли и тамъ подмести и вытереть пыль. Она открыла окно, и въ комнату пахнуло свѣжимъ воздухомъ и запахомъ шиповника. Яркіе косые лучи восходящаго солнца окружали ореоломъ ея блѣдное лицо и свѣтлорусые волосы, пока она подметала полъ, напѣвая про себя такимъ тихимъ голосомъ, что надо было прислушиваться къ ея пѣнію, какъ къ шепоту лѣтняго вѣтерка, чтобы услышать его. Она пѣла одинъ изъ гимновъ Чарльза Уэсли:
"Родникъ безконечной любви,
"Источникъ вѣчнаго свѣта,
"Ты, въ Комъ сіяетъ слава Отца Твоего,
"Здѣсь, на землѣ, и на небесахъ,--
"Іисусъ! прибѣжище усталаго путника!