Адамъ смотрѣлъ на нее: такъ радостно было смотрѣть въ ея глаза, обращенные на него съ безмолвнымъ вопросомъ,-- въ эти кроткіе глаза, въ которыхъ не было и тѣни помысла о себѣ... На минуту онъ забылъ, что хотѣлъ ей сказать, и что она ждетъ отвѣта.
-- Дина, заговорилъ онъ вдругъ, захвативъ въ свои руки обѣ ея руки,-- я васъ люблю всѣмъ сердцемъ, всей душой. Я люблю васъ больше всѣхъ на свѣтѣ послѣ Бога, создавшаго меня.
Вся кровь сбѣжала съ лица Дины, такъ-что даже губы совсѣмъ побѣлѣли, и она задрожала всѣмъ тѣломъ подъ наплывомъ мучительной радости. Руки ея похолодѣли въ рукахъ Адама, какъ у мертвой. Она не могла ихъ вырвать, потому-что онъ ихъ крѣпко держалъ.
-- Не говорите, что вы не можете любить меня, Дина. Не говорите, что мы должны разстаться и жить вдали другъ отъ друга.
Слезы дрожали у нея на рѣсницахъ и полились изъ глазъ прежде, чѣмъ она успѣла отвѣтить; но голосъ звучалъ совершенно спокойно, когда она сказала:
-- Да, дорогой Адамъ, мы должны покориться волѣ Божіей,-- мы должны разстаться.
-- Но зачѣмъ-же,-- зачѣмъ, если вы меня любите, Дина? страстно воскликнулъ Адамъ.-- Скажите,-- скажите, что я могу быть для васъ больше, чѣмъ братомъ?
Дина слишкомъ привыкла полагаться на Бога, какъ на руководителя всѣхъ ея поступковъ, чтобы пытаться достигнуть какой-бы то ни было цѣли обманомъ. Она уже начинала приходить въ себя послѣ первой минуты волненія, и теперь, взглянувъ на Адама, сказала просто и искренно:
-- Да, Адамъ, сердце мое рвется къ вамъ, и еслибы я не получила совершенно яснаго указанія и дала-бы себѣ волю, для меня не было-бы большого счастья, какъ постоянно быть съ вами, служить вамъ, заботиться о васъ. Боюсь, что я забыла-бы радоваться чужою радостью и печалиться чужою печалью,-- боюсь, что я забыла-бы о присутствіи Бога и не искала-бы иной любви, кромѣ вашей.
Адамъ заговорилъ не сразу. Они сидѣли и въ упоеніи, молча, смотрѣли другъ на друга, ибо первое сознаніе взаимной любви всецѣло поглощаетъ душу, заставляя забывать обо всемъ.