LIII.
ПОЖИНКИ.
Въ среду, около шести часовъ вечеру, возвращаясь домой, Адамъ видѣлъ издали, какъ послѣдній возъ ячменя въѣзжалъ въ ворота Большой Фермы, и слышалъ, какъ пѣли "Пѣсню жатвы". Мелодичный напѣвъ то подымался, то опускался, точно волна; смягченные разстояніемъ и постепенно замирая по мѣрѣ того, какъ Адамъ подвигался впередъ, эти звуки все еще долетали до него, когда онъ уже дошелъ до изъ у ручья. Солнце садилось, заливая багровымъ свѣтомъ склоны Бинтонскихъ холмовъ и превращая овецъ въ блестящія бѣлыя точки, искрилось и сверкало въ окнахъ коттеджа лучше всякихъ алмазовъ. Этого было довольно, чтобы преисполнить благоговѣйнымъ восторгомъ душу Адама; онъ почувствовалъ себя въ великомъ храмѣ природы, и далекое пѣніе звучало въ его ушахъ священнымъ гимномъ.
"Удивительно, какъ проникаетъ въ душу это пѣніе", подумалъ онъ, "и сколько въ немъ грустнаго,-- почти какъ въ похоронномъ звонѣ, хотя оно говоритъ о самой радостной порѣ года для большинства людей. Должно быть вообще мысль о концѣ тяжела человѣку; тяжело думать, что что-нибудь ушло изъ твоей жизни, вычеркнуто изъ нея навсегда; на днѣ каждой человѣческой радости лежитъ горечь разлуки. Вотъ хоть-бы мое чувство къ Динѣ. Я никогда не понялъ-бы, что значитъ ея любовь для меня, еслибы то, что я считалъ величайшимъ для себя благополучіемъ, не было вырвано изъ моей жизни, заставивъ меня жаждать утѣшенія и болѣе полнаго, лучшаго счастья".
Адамъ разсчитывалъ вечеромъ увидѣться съ Диной и выпросить у нея позволеніе проводить ее до Окбурна. Ему хотѣлось добиться, чтобы она назначила время, когда онъ можетъ пріѣхать въ Сноуфильдъ узнать, долженъ-ли онъ отказаться и отъ этой своей послѣдней, лучшей надежды на счастье, какъ уже отказался отъ другихъ. Дома у него оказалась кое-какая работа; затѣмъ надо было переодѣться, такъ-что пробило семь часовъ, когда онъ вышелъ изъ дому, и было очень сомнительно, поспѣетъ-ли онъ на ферму, даже шагая самымъ скорымъ своимъ шагомъ, хотя-бы только къ ростбифу, который подавался послѣ плумъ-пуддинга, ибо относительно часовъ трапезы мистрисъ Пойзеръ была весьма пунктуальна.
Громко стучали ножи и звенѣли жестяныя тарелки и кружки, когда Адамъ входилъ въ кухню; но разговоровъ совсѣмъ не было слышно: уничтоженіе превосходнаго ростбифа, да притомъ еще на даровщину, было слишкомъ серьезнымъ занятіемъ для этихъ честныхъ тружениковъ, чтобы что-либо постороннее могло отвлечь отъ него ихъ вниманіе даже въ томъ случаѣ, еслибы у нихъ было что сообщить другъ другу,-- а этого не было,-- и мистеръ Пойзеръ во главѣ стола былъ слишкомъ занятъ разрѣзываніемъ жаркого, чтобы принять участіе въ болтовнѣ своихъ сосѣдей -- Бартля Масси и Крега.
-- Сюда, Адамъ,-- сказала мистрисъ Пойзеръ, которая въ эту минуту встала взглянуть, хорошо-ли прислуживаютъ за столомъ Нанси и Молли; вотъ вамъ мѣстечко между мистеромъ Масси и мальчиками. Какъ жаль, что вы опоздали и не видѣли пуднига, когда онъ былъ еще цѣлый.
Адамъ съ тревогой искалъ глазами четвертой женской фигуры, но за столомъ Дины не было. Чувство, близкое къ страху, удерживало его спросить о ней; къ тому-же вниманіе его было отвлечено обращенными къ нему привѣтствіями, и такимъ образомъ у него оставалась надежда, что Дина, можетъ быть, еще дома, но, вѣроятно, не расположена принять участіе въ праздникѣ, который пришелся наканунѣ ея отъѣзда.
Пріятно было взглянуть на этотъ длинный столъ съ возсѣдавшей во главѣ его дородной фигурой круглолицаго, сіявшаго добродушіемъ Мартина Пойзера. Съ верхняго конца стола, гдѣ онъ сидѣлъ, онъ раздавалъ своимъ слугамъ порціи душистаго, сочнаго ростбифа, еле поспѣвая накладывать то и дѣло возвращавшіяся къ нему за новымъ подкрѣпленіемъ пустыя тарелки. Въ этотъ вечеръ Мартинъ, всегда отличавшійся прекраснымъ аппетитомъ, забылъ даже доѣсть свою собственную порцію, такъ пріятно ему было смотрѣть, въ промежутокъ между главнымъ его занятіемъ -- разрѣзываніемъ ростбифа, какъ наслаждаются своимъ ужиномъ другіе. Вѣдь все это были люди, которые круглый годъ, кромѣ святокъ и воскресныхъ дней, съѣдали свой холодный обѣдъ на лету, между дѣломъ, гдѣ-нибудь подъ плетнемъ, и запивали его домашнимъ пивомъ прямо изъ горлышка бутылки -- безъ сомнѣнія, съ большимъ удовольствіемъ, но не съ большимъ удобствомъ, запрокинувъ голову назадъ, скорѣе на подобіе утокъ, чѣмъ разумныхъ двуногихъ, какими они были. Мартинъ Пойзеръ лучше всякаго другого понималъ, какъ должны были наслаждаться такіе люди горячимъ ростбифомъ и только-что нацѣженнымъ пѣнистымъ пивомъ. Скрививъ голову на бокъ и крѣпко сжавъ губы, онъ подтолкнулъ локтемъ Бартля Масси, чтобы обратить его вниманіе на "дурачка" Тома Толера въ ту минуту, когда тотъ принималъ вторую, верхомъ наложенную тарелку съ жаркимъ. Блаженная улыбка разлилась но лицу Тома, когда тарелку поставили передъ нимъ, между его ножомъ и вилкой, которые онъ держалъ наготовѣ, приподнятыми вверхъ, какъ свѣчи на стѣнахъ. Но восторгъ его былъ слишкомъ полонъ, чтобы выразиться одною улыбкой: въ тотъ-же мигъ съ губъ его сорвалось протяжное: "Ого-го!", послѣ чего онъ мгновенно впалъ въ состояніе невозмутимой серьезности, а его ножъ и пилка жадно вонзились въ добычу. Тучное тѣло Мартина Пойзера заколыхалось отъ сдержаннаго смѣха; онъ повернулся къ женѣ взглянуть, обратила-ли она вниманіе на Тома, встрѣтился съ нею глазами, и взглядъ обоихъ супруговъ выразилъ одно и то же чувство добродушнаго удовольствія,
Томъ -- дурачекъ былъ общимъ любимцемъ на фермѣ, гдѣ онъ игралъ роль шута и пополнялъ свои промахи въ практическихъ дѣлахъ болѣе или менѣе удачными остротами, которыми онъ выстрѣливалъ на манеръ того, какъ молотятъ цѣпомъ, т. е. билъ куда попало, не цѣлясь, что не мѣшало ему попадать иногда въ цѣль. Во время стрижки овецъ и въ сѣнокосъ его остроты усиленно цитировались, но я воздержусь отъ повторенія ихъ на этихъ страницахъ, ибо, подобно остроумію другихъ отошедшихъ въ вѣчность шутовъ, знаменитыхъ въ свое время, и остроуміе Тома окажется, пожалуй, слишкомъ скоропреходящаго свойства, въ сравненіи съ болѣе глубокими и прочными явленіями въ природѣ вещей.