За исключеніемъ Тома, Мартинъ Пойзеръ рѣшительно гордился составомъ своихъ рабочихъ и съ чувствомъ удовлетворенія говорилъ себѣ, что у него самые ловкіе и добросовѣстные работники въ цѣломъ округѣ. Взять хоть-бы Кестера Бэма, старика въ плоскомъ кожаномъ картузѣ и съ изрытымъ морщинами, почернѣвшимъ отъ солнца лицомъ. Былъ-ли въ Ломширѣ хоть одинъ человѣкъ, который такъ хорошо понималъ-бы "суть" каждой работы? Онъ былъ одинъ изъ тѣхъ незамѣнимыхъ работниковъ, которые не только знаютъ, какъ взяться за всякое дѣло, но и въ совершенствѣ дѣлаютъ все, за что-бы они ни взялись. Правда, что къ тому времени, о которомъ мы здѣсь говоримъ, колѣни Кестера замѣтно согнулись, и онъ постоянно присѣдалъ на ходу, какъ будто находился въ обществѣ почетныхъ особъ, которымъ считалъ нужнымъ кланяться. Да такъ оно, впрочемъ, и было, хотя я долженъ сознаться, что объектомъ такихъ почтительныхъ реверансовъ мистера Кестера было собственное его искусство въ работѣ, передъ которымъ онъ выполнялъ очень трогательные обряды поклоненія божеству. Онъ всегда собственноручно вершилъ стоги -- работа, въ которой онъ особенно отличался,-- и когда послѣдній верхъ послѣдняго стога былъ сложенъ, Кестеръ, жившій довольно далеко отъ фермы, въ первое-же воскресенье путешествовалъ въ своемъ праздничномъ платьѣ къ хлѣбному двору, останавливался гдѣ-нибудь на лугу, на приличной дистанціи, и любовался своимъ произведеніемъ, переходя съ мѣста на мѣсто, дабы видѣть стогъ съ надлежащаго пункта. И когда онъ ходилъ такимъ образомъ вокругъ своихъ стоговъ, поднявъ глаза на золотыя верхушки и почтительно имъ присѣдая, его положительно можно было принять за язычника, поклоняющагося своимъ идоламъ. Кестеръ былъ старый холостякъ и слылъ за скрягу, у котораго чулки полны золота. И аккуратно каждую субботу, во время расплаты съ рабочими, хозяинъ отпускалъ на его счетъ шуточку по поводу этихъ слуховъ,-- не какую-нибудь новую неумѣстную остроту, а старую вѣрную шутку, много разъ испытанную, долго служившую, но не отслужившую свой вѣкъ. "Большой шутникъ нашъ молодой хозяинъ", говорилъ въ такихъ случаяхъ Кестеръ, ибо, начавъ свою карьеру еще при покойномъ Мартинѣ Пойзерѣ, у котораго онъ гонялъ на огородѣ ворона, старикъ не могъ привыкнуть къ мысли, что нынѣ царствующій Мартинъ давно уже пересталъ быть парнишкой -- подросткомъ. Я не стыжусь вспоминать старика Кестера: и я, и вы, читатели, многимъ обязаны грубымъ рукамъ такихъ тружениковъ,-- рукамъ, давно обратившимся въ прахъ, смѣшавшійся съ землей, надъ которою они нѣкогда такъ вѣрно трудились, и шлепая изъ нея все, что было въ ихъ силахъ, и довольствуясь самой скромной долей отъ своихъ трудовъ, удѣляемой имъ въ видѣ жалованья.
На другомъ концѣ стола, насупротивъ хозяина, сидѣлъ Аликъ, пастухъ и старшій работникъ, широкоплечій парень съ румянымъ лицомъ. Нельзя сказать, чтобы Аликъ былъ въ самыхъ лучшихъ отношеніяхъ съ Кестеромъ: всѣ ихъ отношенія, собственно говоря, ограничивались случайными стычками, ибо хотя въ дѣлѣ кладки стоговъ, возведенія изгородей и ухода за ягнятами они, по всей вѣроятности, придерживались одинаковыхъ взглядовъ, мнѣнія ихъ совершенно расходились во взаимной сравнительной оцѣнкѣ ихъ заслугъ. Алика ни въ какомъ случаѣ нельзя было упрекнуть въ преувеличенной мягкости обращенія: говорилъ онъ, точно рычалъ, а его плотная, коренастая фигура напоминала бульдога.
"Не троньте меня, и я васъ не трону" -- говорила, казалось, вся его внѣшность. Но за то онъ былъ такъ щепетильно честенъ, что скорѣе, кажется, раскололъ-бы пополамъ лишнее зернышко овса, чѣмъ присвоить себѣ что-либо сверхъ законной своей части, и такъ "прижимистъ" насчетъ хозяйскаго добра, какъ еслибы оно было его собственнымъ. Курамъ онъ всегда бросалъ подмоченный ячмень, да и то самыми маленькими горсточками, потому-что раскидывать зерно полными горстями было въ его глазахъ непростительной расточительностью, отъ одного вида которой у него щемило сердце. Добродушный конюхъ Тимъ, очень любившій своихъ лошадей, имѣлъ зубъ противъ Алика за овесъ; они рѣдко говорили между собою и никогда не смотрѣли другъ на друга, даже сидя за общимъ блюдомъ холоднаго картофеля; но такъ какъ это была общая имъ обоимъ манера обращаться съ людьми, то изъ этого вовсе не слѣдуетъ заключать, чтобы они были непримиримыми врагами и питали другъ къ другу закоренѣлую ненависть. Буколическій характеръ Гейслопа имѣлъ, какъ видите, мало общаго съ тою непосредственно-веселой, широко-улыбающейся идилліей, которая была, какъ кажется, наблюдаема въ большинствѣ округовъ, посѣщаемыхъ художниками. Въ Гейслопѣ тихій свѣтъ улыбки на лицѣ пахаря былъ рѣдкимъ явленіемъ, и между бычачьей угрюмостью и грубымъ хохотомъ было весьма мало промежуточныхъ степеней. И далеко не всѣ рабочіе были такъ честны, какъ нашъ пріятель Аликъ. За этимъ самымъ столомъ, между людьми мистера Пойзера, сидѣлъ великанъ Бенъ Толовей, одинъ изъ лучшихъ молотильщиковъ, но не одинъ разъ попадавшійся почти на мѣстѣ преступленія -- съ карманами набитыми хозяйской пшеницей,-- проступокъ, которой во всякомъ случаѣ трудно приписать разсѣянности, такъ какъ Бенъ не былъ ни ученымъ, ни даже мыслителемъ. Какъ бы то ни было, Мартинъ прощалъ ему эту слабость и продолжалъ брать его на молотьбу, потому-что Толовей съ незапамятныхъ временъ жили въ деревнѣ и всегда работали на Пойзеровъ. Сказать и то, едва ли общество много выиграло-бы отъ того, что Бенъ отсидѣлъ-бы полгода въ тюрьмѣ, ибо взгляды его на присвоеніе чужой собственности были весьма узки, а исправительный домъ могъ-бы ихъ только расширить. Итакъ, Бенъ не попалъ въ тюрьму и въ этотъ вечеръ уплеталъ свой ростбифъ съ чистымъ сердцемъ, ибо съ послѣднихъ пожинокъ онъ не чувствовалъ за собой никакой вины, кромѣ утайки для собственнаго огорода горсти-другой бобовъ и гороха, вслѣдствіе чего упорно преслѣдовавшій его подозрительный взглядъ Алика былъ для него кровной обидой.
Но вотъ съ жаркимъ покончили, скатерть убрали и на длинномъ сосновомъ столѣ появились блестящія кружки, темные кувшины съ пѣнящимся пивомъ и мѣдные подсвѣчники, сверкающіе такой чистотой, что-любо было смотрѣть. Теперь наступилъ главный моментъ церемоніи всего вечера -- хоровое исполненіе "Пѣсни жатвы", въ которомъ должны были принимать участіе рѣшительно всѣ. Кто желалъ особенно отличиться -- могъ пѣть и не фальшивить, но никому не дозволялось сидѣть съ закрытымъ ртомъ. Размѣръ пѣсни былъ въ три темпа и долженъ былъ обязательно соблюдаться; остальное предоставлялось на усмотрѣніе каждаго отдѣльнаго исполнителя.
Что касается происхожденія этой пѣсни, я не могу въ точности сказать, сложилась-ли она въ настоящемъ своемъ видѣ въ мозгу какого-нибудь одного композитора, или была послѣдовательно усовершенствована нѣсколькими поколѣніями бардовъ. Въ ней чувствуется печать единства, индивидуальнаго генія, что заставляетъ меня склоняться къ первой гипотезѣ, хотя я вполнѣ допускаю, что эта цѣльность могла явиться результатомъ той общности взглядовъ и мнѣній, которая составляетъ отличительную черту примитивныхъ умовъ, совершенно чуждую нашимъ современникамъ.
Церемонія пѣнія дополнялась церемоніей возліяній,-- фактъ самъ по себѣ, быть можетъ, и прискорбный, но такъ повелось изстари; такъ пѣли наши прапрадѣды, а вы, конечно, знаете пословицу: яйца курицу не учатъ. Покуда пѣлись первая и вторая строфы, исполненныя несомнѣнно полнымъ голосомъ, кружки оставались пустыми.
"Пьемъ за здоровье хозяина
Который задалъ намъ пиръ!
Пьемъ за здоровье хозяина
И за хозяюшку пьемъ!