-- Вздоръ, дитя. Природа не создастъ хорька въ образѣ дворовой собаки. Ты никогда меня не увѣришь, чтобы я не могла опредѣлить человѣка по его внѣшнему виду. Если наружность твоя мнѣ не нравится,-- будь увѣренъ, что я никогда тебя не полюблю. У меня такъ-же мало охоты узнавать ближе людей съ безобразнымъ, непріятнымъ лицомъ, какъ пробовать кушанья, которыя имѣютъ неаппетитный видъ. Когда съ перваго взгляда на человѣка меня бросаетъ въ дрожь, я говорю: "Уберите его". Мнѣ дѣлается положительно дурно, когда я вижу некрасивые -- свиные или рыбьи глаза; для меня это то-же, что скверный запахъ.
-- Кстати о глазахъ, сказалъ капитанъ Донниторнъ.-- Это напомнило мнѣ, крестная, что я собирался привезти вамъ одну кн игу. Я получилъ ее на дняхъ изъ Лондона вмѣстѣ съ другими. Я знаю, что вы любите фантастическіе разсказы. Это томикъ стихотвореній -- "Лирическихъ балладъ". Большая часть изъ нихъ -- одно пустословіе, но первая недурна. Называется она -- "Старый морякъ". Мысль, признаюсь, мнѣ мало понятна, но разсказано занимательно. Я вамъ пришлю эту книжку. Есть еще двѣ другія,-- можетъ быть вы, Ирвайнъ, захотите просмотрѣть. Это брошюры объ антиноміанизмѣ и евангелизмѣ, а что въ нихъ говорится,-- ужъ не могу вамъ сказать. Не понимаю, съ чего вздумалъ этотъ уродъ -- мой поставщикъ -- угощать меня такими книгами. Я ему написалъ, чтобъ онъ больше не смѣлъ мнѣ присылать ни книгъ, ни брошюръ, которыя кончаются на измъ.
-- Не могу сказать, чтобъ и я былъ большой охотникъ до измовъ, но я, пожалуй, просмотрю ваши брошюрки: все таки узнаешь, что дѣлается на свѣтѣ... Мнѣ нужно сперва сдѣлать одно маленькое дѣльце, Артуръ, продолжалъ мистеръ Ирвайнъ, вставая, чтобъ выйти,-- а тамъ я къ вашимъ услугамъ.
"Маленькое дѣльце" мистера Ирвайна привело его на верхнюю площадку старинной каменной лѣстницы (одна часть дома была очень стара); здѣсь онъ остановился и тихонько постучался въ дверь. "Войдите!" сказалъ женскій голосъ, и онъ вошелъ въ комнату, въ которой было такъ темно отъ спущенныхъ занавѣсокъ и шторъ, что миссъ Кетъ, худощавой, среднихъ лѣтъ дѣвушкѣ, стоявшей у постели, не хватило-бы свѣта ни для какой другой работы, кромѣ вязанья, лежавшаго подлѣ нея на маленькомъ столикѣ. Но въ настоящую минуту она дѣлала дѣло, для котораго было довольно даже самаго тусклаго свѣта,-- примачивала свѣжимъ уксусомъ больную голову, покоившуюся на подушкѣ. У бѣдной страдалицы было маленькое, жалкое личико,-- когда-то быть можетъ, и красивое, но теперь изможденное и желтое. Миссъ Кетъ подошла къ брату и шепнула ему: "Не заговаривай съ ней; сегодня она не можетъ говорить". Глаза больной были закрыты, лобъ наморщенъ отъ нестерпимой боли. Мистеръ Ирвайнъ подошелъ къ постели, взялъ лежавшую на одѣялѣ худенькую ручку и поцѣловалъ. Слабое пожатіе тоненькихъ пальчиковъ сказало ему, что стоило труда подняться по лѣстницѣ ради этого. Онъ постоялъ съ минутку, посмотрѣлъ на нее, потомъ повернулся и пошелъ изъ комнаты, ступая почти неслышно: -- прежде чѣмъ идти наверхъ, онъ снялъ сапоги и надѣлъ туфли. Кто припомнитъ, какъ часто этотъ человѣкъ не дѣлалъ того или другого даже для себя, лишь-бы избавить себя отъ труда лишній разъ снять и надѣть сапоги, тотъ не сочтетъ эту подробность не стоющей вниманія
А сестры мистера Ирвайна -- какъ это могли-бы засвидѣтельствовать каждый высокорожденный джентльменъ и каждая высокорожденная лэди въ окрестностяхъ Брокстона на десять миль кругомъ,-- были такія глупыя, неинтересныя особы! Вчужѣ жаль было видѣть, что у этой красавицы и умницы -- мистрисъ Ирвайнъ,-- такія вульгарныя дочери. Сама мистрисъ Ирвайнъ... О! стоило проѣхать десять миль въ какую угодно погоду, чтобъ посмотрѣть на эту чудесную старуху. Ея красота, ея замѣчательно сохранившіеся память и умъ, ея старомодныя, исполненныя достоинства, манеры дѣлали ее одною изъ самыхъ занимательныхъ темъ для разговора,-- не менѣе занимательной, чѣмъ, напримѣръ, здоровье короля, прелестныя новыя выкройки для лѣтнихъ костюмовъ, извѣстія изъ Египта, или процессъ лорда Дэси, который сводитъ съ ума бѣдняжку лэди Дэси. Но никому, не приходило въ голову говорить о двухъ миссъ Ирвайнъ.-- никому кромѣ бѣдняковъ деревеньки Брокстона, которые считали ихъ обѣихъ глубоко свѣдущими "по лѣкарской части" и довольно неопредѣленно называли ихъ "барышнями". Еслибы вы спросили старика Джоба Доммилоу, кто подарилъ ему его фланелевую куртку, онъ-бы отвѣтилъ: "Барышни -- прошлой зимой, а вдова Стина очень любила распространяться о достоинствахъ цѣлебнаго "снадобья", которое барышни дали ей отъ кашля. Все подъ тѣмъ-же наименованіемъ "барышенъ" двухъ дѣвушекъ пускали также въ ходъ, съ большимъ успѣхомъ, какъ средство для усмиренія непокорныхъ ребятъ, такъ-что, завидѣвъ издали желтое лицо бѣдненькой миссъ Анны, не одинъ деревенскій малышъ проникался страшнымъ сознаніемъ, что ей извѣстны всѣ, самыя гнусныя его преступленія и даже точное число тѣхъ камешковъ, которыми онъ собирался запустить въ утятъ фермера Бриттона. Но для всѣхъ, кто не смотрѣлъ на нихъ сквозь призму мифическихъ вѣрованій, двѣ миссъ Ирвайнъ были только лишнимъ бременемъ на землѣ, двумя нехудожественными, неэффектными фигурами, совершенно безполезно загромождавшими полотно картины жизни. Миссъ Анна моглабы еще, пожалуй, имѣть кое-какой романическій интересъ, еслибы можно было объяснить ея хроническія головныя боли какою-нибудь трогательной исторіей обманутой любви; но никакой такой исторіи о ней не знали или не догадались сочинить, и общее мнѣніе вполнѣ согласовалось съ дѣйствительностью въ томъ, что сестры остались старыми дѣвами по самой прозаической причинѣ -- потому, что не нашли приличныхъ жениховъ.
Какъ бы тамъ ни было, но -- говоря парадоксально -- существованіе на свѣтѣ ничтожныхъ людей имѣетъ весьма важныя послѣдствія въ жизни. Можно доказать, что оно вліяетъ на цѣны хлѣба и на заработную плату, что оно создаетъ злыхъ людей изъ простыхъ себялюбцевъ, и героевъ -- изъ нѣжныхъ натуръ, да и въ другихъ отношеніяхъ играетъ въ драмѣ жизни немаловажную роль. Не будь у этого красиваго, изящнаго священника, аристократа но рожденію,-- не будь у преподобнаго Адольфуса Ирвайна его двухъ безнадежно дѣвственныхъ сестеръ, судьба его была-бы совершенно иная. Весьма вѣроятно, что онъ женился-бы молодымъ на милой, хорошенькой женщинѣ, и теперь, когда его волосы начинали сѣдѣть подъ пудрой, уже имѣлъ бы рослыхъ сыновей и цвѣтущихъ дочерей,-- словомъ, имѣлъ-бы такія сокровища, которыя, пообщему мнѣнію, окупаютъ для человѣка весь трудъ его жизни. Но при существующихъ обстоятельствахъ, получая со всѣхъ трехъ своихъ приходовъ не болѣе семисотъ фунтовъ въ годъ и не видя никакихъ способовъ содержать свою великолѣпную мать и больную сестру (не считая другой сестры, къ имени которой не прибавлялось обыкновенно никакихъ прилагательныхъ),-- содержать ихъ въ довольствѣ, по-барски, какъ подобало ихъ воспитанію и привычкамъ, и въ то-же время имѣть собственную семью,-- мистеръ Ирвайнъ, какъ вы видите, въ сорокъ восемь лѣтъ оставался холостякомъ и даже не ставилъ себѣ въ заслугу этой жертвы. Когда-же съ нимъ заговаривали на эту тему, онъ отвѣчалъ со смѣхомъ, что холостая жизнь даетъ ему, по крайней мѣрѣ возможность потакать своимъ маленькимъ слабостямъ и позволять себѣ много такого, чего жена никогда-бы ему не позволила. И, быть можетъ, онъ одинъ во всемъ мірѣ не считалъ своихъ сестеръ неинтересными и лишними, то онъ былъ одною изъ тѣхъ любвеобильныхъ, широкихъ, благородныхъ натуръ, которымъ не знакомы узкіе себялюбивые помыслы,-- натура эпикурейская, если хотите,-- лишенная энтузіазма и живого сознанія долга, не склонная къ самобичеванію, но все-же, какъ вы могли замѣтить, обладающая достаточно тонкой нравственной организаціей, чтобы не тяготиться заботливымъ сочувствіемъ къ безвѣстному, однообразному страданію. Его широкая снисходительность дѣлала то, что онъ не видѣлъ черствости своей матери по отношенію къ дочерямъ, черствости тѣмъ болѣе поразительной, что она составляла рѣзкій контрастъ съ ея предупредительной нѣжностью къ нему самому. Но онъ этого не видѣлъ и не замѣчалъ: онъ не вмѣнялъ себѣ въ добродѣтель возмущаться неисправимыми недостатками людей.
Любопытно, какое различное впечатлѣніе выносимъ мы о человѣкѣ, когда прогуливаемся съ нимъ въ дружеской бесѣдѣ или вообще видимъ его въ домашнемъ кругу, и когда мы судимъ о немъ съ возвышенной исторической точки зрѣнія или даже просто разбираемъ его критически, скорѣе какъ воплощеніе той или другой системы, тѣхъ или другихъ взглядовъ, чѣмъ какъ живого человѣка. Мистеръ Ро, "странствующій проповѣдникъ", заѣзжавшій между прочимъ и въ Треддльстонъ, говоритъ объ англиканскихъ священникахъ тамошняго округа, что все это -- люди, потакающіе плотскимъ вожделѣніямъ, поглощенные мірской суетой; что всѣ они стрѣляютъ дичь, охотятся съ собаками, украшаютъ свои жилища, спрашиваютъ, что мы будемъ ѣсть и что мы будемъ пить, и во что одѣнемся, нимало не заботятся о снабженіи своей паствы хлѣбомъ жизни, въ лучшемъ случаѣ проповѣдуютъ лишь плотскую, усыпляющую душу мораль и торгуютъ человѣческой совѣстью, получая деньги за отправленіе пастырскихъ обязанностей въ приходахъ, гдѣ прихожане не видятъ ихъ и двухъ разъ въ году. И дѣйствительно, если мы заглянемъ въ парламентскіе отчеты того времени, мы убѣдимся, что многіе почтенные члены парламента, ревностные сторонники англиканской церкви, незапятнанные ни искрой сочувствія методистамъ -- "этой породѣ лицемѣрныхъ ханжей",-- высказывались о нашихъ священникахъ почти такъ-же нелестно, какъ и самъ мистеръ Ро. Излагая свое мнѣніе о духовенствѣ господствующей церкви, Ро включилъ и мистера Ирвайна въ число этихъ господъ, и при всемъ моемъ желаніи я не могу сказать, чтобы онъ безусловно оклеветалъ нашего ректора, отведя ему мѣсто въ своей классификаціи. Совершенная правда, что мистеръ Ирвайнъ не задавался особенно высокими цѣлями и не отличался религіознымъ пыломъ. Еслибъ меня прижали къ стѣнѣ, мнѣ пришлось-бы сознаться, что онъ не испытывалъ серьезной тревоги за чистоту душъ своихъ прихожанъ и счелъ-бы чистѣйшей потерей времени поучать богословскимъ доктринамъ "дѣдушку Тафта" или даже самого Чеда Крэнеджа, кузнеца, и стараться разжечь въ нихъ религіозный жаръ. Еслибъ онъ захотѣлъ возвести свои взгляды въ теорію, онъ, быть можетъ, сказалъ-бы. что единственная здравая форма, какую можетъ принять вѣра въ такого рода умахъ, это форма сильнаго, хотя-бы и смутнаго чувства, которое находило-бы себѣ исходъ въ семейныхъ привязанностяхъ, освящая ихъ собою, и въ исполненіи обязанностей по отношенію къ сосѣдямъ-односельчанамъ. Крещенію онъ придавалъ гораздо больше значенія, какъ обычаю, чѣмъ какъ таинству, и полагалъ, что духовныя преимущества, которыя крестьянинъ получаетъ отъ церкви, куда ходили молиться его отцы и дѣды, и отъ клочка священной земли, гдѣ лежатъ ихъ кости, находятся лишь въ слабой зависимости отъ яснаго пониманія литургіи и проповѣди. Ясно, что ректоръ нашъ не былъ "дѣятелемъ", какъ это называется въ наши дни; исторію церкви онъ предпочиталъ богословію и гораздо больше интересовался характерами людей, чѣмъ ихъ мнѣніями. Онъ не былъ ни трудолюбивъ, ни явно самоотверженъ, ни особенно щедръ на милостыню, и теологія его, какъ видите, немножко хромала. Въ сущности, и направленіе его ума и вкусы были скорѣе языческіе: какое-нибудь изреченіе Софокла или Теокрита имѣло для него ароматъ, котораго онъ не находилъ ни у Исаіи, ни у Амоса. Но когда вы кормите вашего молодого сеттера сырой говядиной, можете-ли вы удивляться, если потомъ у него на всю жизнь останется пристрастіе къ сырымъ куропаткамъ? А у мистера Ирвайна всѣ воспоминанія дѣтства, весь энтузіазмъ и честолюбіе его ранней юности были связаны съ поэзіей и этикой, не имѣющими ничего общаго съ Библіей. Но съ другой стороны я долженъ за него заступиться, ибо я горячо чту память нашего ректора. Онъ не былъ мстителенъ,-- чего нельзя сказать о нѣкоторыхъ филантропахъ; онъ не былъ нетерпимъ,-- а между тѣмъ носятся слухи, будто иные ревностные богословы были не вполнѣ свободны отъ этого порока,-- и хотя, по всей вѣроятности, онъ не согласился-бы сгорѣть живьемъ на кострѣ ради общаго дѣла и былъ далекъ отъ намѣренія раздать свое имущество нищимъ, ему былъ присущъ тотъ видъ милосердія, котораго иногда не хватаетъ самой патентованной добродѣтели. Онъ былъ снисходителенъ къ чужимъ недостаткамъ и не склоненъ предполагать въ человѣкѣ дурное. Онъ былъ однимъ изъ тѣхъ людей,-- а эти люди не такъ-то часто встрѣчаются,-- лучшія стороны которыхъ мы можемъ оцѣнить только тогда, когда вмѣстѣ съ ними покинемъ торжище -- кафедру или подмостки -- войдемъ къ нимъ въ домъ, послушаемъ, какимъ голосомъ говорятъ они со старыми и малыми членами своего домашняго очага, и сдѣлаемся очевидцами ихъ любящей заботливости о повседневныхъ нуждахъ ихъ повседневныхъ товарищей, которые всю эту доброту принимаютъ какъ должное, отнюдь не считая ее достойной похвалъ.
Такіе люди жили по счастью и во времена процвѣтанія великаго зла и, случалось, бывали даже живыми представителями этого зла. Вотъ мысль, которая можетъ немного насъ утѣшить въ существованіи противуположнаго факта, а именно -- что иногда бываетъ лучше не слѣдовать за великими реформаторами зла дальше порога ихъ дома.
Но что бы вы ни думали теперь о мистерѣ Ирвайнѣ, а еслибы вы встрѣтили его въ то іюньское утро, когда онъ ѣхалъ на своей сѣрой кобылѣ,-- статный, красивый, мужественный, съ добродушной улыбкой на тонко очерченныхъ губахъ, болтая со своимъ блестящимъ молодымъ спутникомъ на гнѣдомъ жеребцѣ,-- вы-бы не могли не почувствовать, что, какъ-бы плохо ни согласовалась его жизнь съ здравыми теоріями насчетъ обязанностей особъ духовнаго званія, самъ онъ какъ нельзя болѣе гармонировалъ съ этимъ мирнымъ ландшафтомъ.
Взгляните на нихъ хоть теперь, когда, освѣщенные солнцемъ, на которое поминутно набѣгаютъ рѣзвыя тучки, они поднимаются по склону холма со стороны Брокстона, гдѣ высокіе вязы и конекъ крыши ректорскаго дома переросли маленькую выбѣленную церковь. Скоро они будутъ въ Гейслопскомъ приходѣ: сѣрая Гейслопская колокольня и крыши деревенскихъ домовъ уже виднѣются впереди, а подальше, направо, они начинаютъ различать понемногу трубы Большой Фермы.