Впрочемъ, въ эту минуту все здѣсь сверкало, какъ стекло: солнце било прямо въ оловянныя блюда и, отражаясь отъ ихъ блестящей поверхности, разсыпалось цѣлыми снопами свѣта по ярко сверкающей мѣди посуды и мягко лоснящемуся дубу стола. Оно освѣщало и еще одинъ, несравненно болѣе привлекательный, предметъ: нѣсколько лучей его падало на нѣжную щечку Дины и зажигало золотомъ свѣтло-рыжіе волосы на ея изящной головкѣ, низко склонившейся надъ какою-то громоздкой вещью изъ столоваго бѣлья, которое она чинила для тетки. Трудно было-бы и представить себѣ болѣе мирную сцену, еслибы мистрисъ Пойзеръ, доглаживавшая кое-какія мелочи изъ бѣлья, залежавшіяся съ послѣдней стирки, не звякала каждыя пять минутъ своимъ утюгомъ и не махала имъ по воздуху, когда нужно было его остудить, не забывая въ то-же время поглядывать своими зоркими голубовато-сѣрыми глазами то въ открытую дверь молочной, гдѣ Гетти била масло, то въ черную кухню, гдѣ Нанси вынимала изъ печки пироги. Вы не воображайте, однако, что мистрисъ Пойзеръ была старуха съ кислымъ, сварливымъ лицомъ.-- Вовсе нѣтъ. Это была довольно красивая женщина лѣтъ тридцати восьми, не больше,-- со свѣжимъ цвѣтомъ лица, рыжеватыми волосами, хорошо сложенная, съ легкой походкой. Самой выдающейся чертой ея наряда былъ широчайшій клѣтчатый холщевый передникъ, почти закрывавшій всю юбку, и ничего не могло быть проще ея чепца и платья, ибо ни къ одной человѣческой слабости мистрисъ Пойзеръ не была такъ строга, какъ къ женскому тщеславію и пристрастію къ красотѣ предпочтительно передъ пользой. Семейное сходство между нею и ея племянницей Диной Моррисъ и контрастъ ея остраго взгляда съ ангельской кротостью выраженія у Дины моглибы послужить живописцу превосходной натурой для Марфы и Маріи. Цвѣтъ глазъ у нихъ былъ совсѣмъ одинаковый, но еслибы вы захотѣли видѣть поразительное доказательство того, до какой степени различно было дѣйствіе взгляда этихъ двухъ паръ глазъ, вамъ стоило-бы только прослѣдить за поведеніемъ Трипа -- черной съ подпалинами таксы, когда этому злосчастному, вѣчно подозрѣваемому псу случалось по неосторожности подвернуться подъ замораживающіе лучи хозяйскаго взора. Языкъ у мистрисъ Пойзеръ былъ, пожалуй, еще острѣй ея взгляда, и какъ только она была увѣрена, что которая-нибудь изъ дѣвицъ, ея подданныхъ, можетъ ее слышать, этотъ языкъ принимался за свою прерванную, никогда не кончавшуюся работу чтенія нотацій, какъ шарманка, заводящая свою музыку съ той ноты, на которой ее остановили.
Сегодняшній день былъ однимъ изъ тѣхъ дней недѣли, когда полагалось бить масло, и этотъ фактъ оказывался только лишней причиной, по которой было неудобно звать шорниковъ и, слѣдовательно, лишнимъ основаніемъ для мистрисъ Пойзеръ распушить работницу Молли съ особенной строгостью. Казалось бы, Молли самымъ примѣрнымъ образомъ выполнила свою послѣобѣденную работу: она "убралась" замѣчательно проворно и теперь пришла, чтобы спросить смиреннѣйшимъ тономъ, можно-ли ей "попрясть" до подоя. Но, по соображеніямъ мистрисъ Пойзеръ, такое безукоризненное поведеніе только прикрывало собою тайную склонность къ удовлетворенію недостойныхъ желаній, что она и не замедлила поставить Молли на видъ съ уничтожающимъ краснорѣчіемъ.
-- "Попрясть"? Ну да, слыхали мы это. Не пряжа у тебя на умѣ, хоть сейчасъ побожиться! Знаю я, чего тебѣ хочется. Въ жизнь свою не встрѣчала такой вѣтрогонки. Слыханое-ли дѣло?-- такая молодая дѣвчонка, и только и мечтаетъ, какъ бы ей улизнуть и поболтать съ мужчинами! Вѣдь ихъ тамъ шесть человѣкъ. "Попрясть"! Да на твоемъ мѣстѣ у меня не повернулся бы языкъ это выговорить. Вспомни: вѣдь ты живешь у меня съ самаго Михайлова дня, и, когда я нанимала тебя въ Треддльстонѣ, въ конторѣ, я даже аттестата не потребовала. Взяла тебя безъ аттестата, попала ты въ приличный домъ.-- кажется, можно бы быть благодарной. И что ты умѣла, когда поступила ко мнѣ?-- работала не лучше вороньяго пугала въ огородѣ. Ты сама знаешь, какая ты была безрукая. Кто научилъ тебя полы мыть, позволь тебя спросить? Вспомни, какъ ты оставляла по угламъ кучи сору,-- никто бы не сказалъ тогда, что ты выросла въ христіанской странѣ. А какъ ты пряла? Да ты одной шерсти извела больше, чѣмъ на все твое заработанное жалованье, пока научилась. Лучше-бы ты объ этомъ подумала, чѣмъ разѣвать ротъ да пялить глаза на рабочихъ. На гумно захотѣлось? Чесать шерсть для шорниковъ?-- знаю, знаю! Всѣ вы, дѣвчонки, на одинъ покрой: васъ такъ и тянетъ на этотъ путь, головой впередъ, прямо въ омутъ. Вамъ вѣдь не терпится, пока вы не подцѣпите сердечнаго дружка, такого же дурака, какъ вы сами. Вы воображаете, что нѣтъ на свѣтѣ ничего лучше, какъ выскочить замужъ, зажить своимъ домомъ. Хорошъ домъ! Хорошо счастье! Трехногая табуретка за все про все вмѣсто мебели, на улицу выйти -- нечѣмъ плечи прикрыть, и весь обѣдъ -- кусокъ овсянаго пирога, изъ за котораго дерутся трое ребятъ.
-- Я и не думала проситься къ шорникамъ, ей Богу! захныкала Молли, совершенно сраженная этою дантовской картиной ея будущности.-- Только правда, у мистера Оттли мы всегда чесали для шорниковъ шерсть,-- вотъ я и пришла васъ спросить. На что мнѣ шорники! Я на нихъ и смотрѣть-то больше не стану,-- съ мѣста не сойти, коли лгу.
-- У мистера Оттли, скажите пожалуйста! Что ты мнѣ толкуешь про твоего мистера Оттли! Почемъ я знаю?-- можетъ быть, жена его, а твоя госпожа любила, чтобы шорники пачкали ей полы. Мало-ли, что кому нравится, и какіе у кого бываютъ порядки. Изъ всѣхъ работницъ, какія поступали въ мой домъ, я не запомню ни одной, которая понимала бы что значитъ чистота; должно быть, люди на свѣтѣ живутъ, какъ свиньи. Взять хоть Бетти,-- ту, что служила молочницей у Трентовъ, прежде чѣмъ поступила ко мнѣ. Что она дѣлала съ сыромъ? По недѣлима, не поворачивала. А крынки? Помню, когда я сошла внизъ послѣ моей болѣзни (докторъ сказалъ тогда, что у меня воспаленіе; счастье еще, что я осталась жива).... когда я сошла внизъ послѣ болѣзни, я могла написать свое имя на всѣхъ крышкахъ -- столько на нихъ было пыли. Такъ вотъ и ты, Молли: ты ничѣмъ не лучше Бетти, а вѣдь уже девятый мѣсяцъ идетъ, что ты живешь у меня и, кажется, не можешь пожаловаться, чтобъ тебя мало учили.... Ну, чего ты здѣсь торчишь, какъ турокъ на часахъ? Отчего не берешься за прялку? Видно хочешь сѣсть за работу за пять минутъ до того, какъ будетъ пора ее бросать?-- Я знаю, на это ты мастерица.
-- Мама, мой утюзокъ плостылъ, соглѣй его позалуйста.
Тоненькій, щебечущій голосокъ, выговорившій эту просьбу, принадлежала, маленькой золотокудрой дѣвочкѣ лѣтъ трехъ, четырехъ. Сидя на высокомъ стулѣ въ концѣ стола, на которомъ мать ея гладила, и изо всѣхъ силъ сжимая ручку миніатюрнаго утюжка своимъ пухленькимъ кулачкомъ, она разглаживала лоскутки съ такимъ усердіемъ, что даже высунула свой маленькій красный язычекъ такъ далеко, какъ только позволяла анатомія.
-- Утюжокъ простылъ, моя кошечка? Экое несчастье!-- отозвалась мистрисъ Пойзеръ, отличавшаяся удивительной легкостью переходовъ отъ офиціальнаго обличительнаго Т-ша, какимъ она обращалась къ прислугѣ, къ тону материнской нѣжности или дружеской бесѣды.-- Ну, ничего. Мама уже кончила гладить. Теперь мы будемъ убирать утюги.
-- Мама, я хоцу къ Томми, на гумно,-- на сорниковъ посмотлѣть.
-- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ. Тотти промочитъ ножки,-- сказала мистрисъ Пойзеръ, унося свой утюгъ.-- Сбѣгай лучше въ молочную, посмотри, кузина Гетти бьетъ масло.