-- Да я и не хочу судить ее слишкомъ строго. Руки у нея золотыя, и она можетъ быть очень полезна, когда захочетъ. Еслибъ не она, я не знаю, что-бы я дѣлала съ масломъ: но этой части она настоящая мастерица... Ну, да что-бы тамъ изъ нея ни вышло,-- она тебѣ племянница, и я съ своей стороны сдѣлаю для нея все, что въ моихъ силахъ. Да я уже и сдѣлала: я научила ее всѣмъ домашнимъ работамъ, я не устаю твердить ей объ ея обязанностяхъ, хотя -- видитъ Богъ -- я едва дышу иной разъ, когда ко мнѣ подступитъ эта ужасная боль. Съ тремя работницами въ домѣ надо имѣть вдвое больше силъ, чтобъ успѣвать присматривать за ними и не давать имъ гулять. Это все равно, что жарить ростбифъ въ трехъ печкахъ: не успѣешь перевернуть одинъ кусокъ, какъ другой уже подгорѣлъ.
Гетти боялась тетки ровно настолько, чтобы стараться скрывать передъ нею свое тщеславіе, когда это могло быть достигнуто безъ слишкомъ крупныхъ жертвъ. Она не могла не накупать себѣ хорошенькихъ бездѣлушекъ, хотя мистрисъ Пойзеръ и не одобряла этого,-- соблазнъ былъ слишкомъ великъ; но она была-бы готова умереть отъ стыда, досады и испуга, еслибъ ея тетка отворила къ ней дверь въ эту минуту и увидала-бы ее съ ея зажженными огарками, выступающею по комнатѣ въ кружевномъ шарфѣ и серьгахъ. Во избѣжаніе подобныхъ сюрпризовъ Гетти всегда запирала свою дверь на задвижку. Она не забыла запереть ее и теперь, и хорошо сдѣлала, потому что въ дверь тихонько постучались. Съ бьющимся сердцемъ она кинулась гасить свои свѣчи и прятать ихъ въ ящикъ. Она не посмѣла снять серегъ, боясь слишкомъ промедлить, но сбросила шарфъ, и онъ упалъ на полъ. Тутъ къ ней опять постучались.
Чтобы узнать происхожденіе этого стука, мы должны разстаться на время съ Гетти и возратиться къ Динѣ въ тотъ моментъ, когда, передавъ Тотти на руки матери, она поднялась наверхъ въ свою спальню, примыкавшую къ комнаткѣ Гетти. Дина очень любила окно своей спальни, потому-что изъ него открывался широкій видъ на поля. Толстая стѣна образовала подъ самымъ окномъ большой выступъ, гдѣ Дина поставила себѣ стулъ. И теперь, придя въ свою комнату, она прежде всего сѣла на этотъ стулъ и стала глядѣть на мирныя поля, за которыми, надъ длинной линіей вязовъ, поднимался полный мѣсяцъ. Она больше любила пастбища, гдѣ ходилъ молочный скотъ, но ей нравились и луга съ наполовину скошенной травой, лежавшей серебристыми, волнистыми рядами. Сердце ея было переполнено: еще только одну ночь ей оставалось любоваться этими полями, а потомъ Богъ знаетъ, когда она ихъ увидитъ. Но не полей ей было жалко,-- унылый Сноуфильдъ имѣлъ для нея не меньше привлекательности: она думала о дорогихъ ей людяхъ, чью жизнь она дѣлила среди этой мирной природы,-- о тѣхъ, кто теперь всегда будетъ жить въ ея признательной памяти. Она думала объ испытаніяхъ и борьбѣ, быть можетъ ожидавшихъ этихъ людей въ ихъ дальнѣйшемъ жизненномъ странствіи, когда ея не будетъ съ ними, и она но будетъ знать, какъ имъ живется, и вскорѣ гнетъ этой мысли сдѣлался такъ тяжелъ, что она не могла уже наслаждаться равнодушной тишиной освѣщенныхъ луною полей. Она закрыла глаза, чтобы сильнѣе ощущать въ себѣ присутствіе любви и сочувствія, болѣе глубокихъ и нѣжныхъ, чѣмъ тѣ, какими дышали небо и земля. Это былъ ея обыкновенный способъ молиться -- закрыть глаза и отдаться ощущенію присутствія Бога. И тогда всѣ ея страхи, ея горячая тревога за другихъ, мало по малу таяли, какъ льдинки въ теплыхъ водахъ океана. Она просидѣла такимъ образомъ не меньше десяти минутъ -- сложивъ руки на колѣняхъ, не шевелясь, со спокойнымъ лицомъ, на которомъ игралъ блѣдный свѣтъ мѣсяца,-- когда внезапный рѣзкій стукъ, выходившій, повидимому, изъ комнаты Гетти, заставилъ ее вздрогнуть. Но какъ это всегда бываетъ, когда мы задумаемся,-- звукъ дошелъ до нея не вполнѣ явственно, такъ-что она не могла отдать себѣ отчета въ его происхожденіи. Она встала и прислушалась, но все было тихо, и она подумала, что вѣрно Гетти, ложась въ постель, уронила какую-нибудь вещь. Она, не спѣша, начала раздѣваться; но теперь, по ассоціаціи идей, подъ впечатлѣніемъ этого стука, мысли ея сосредоточились на Гетти -- на этомъ прелестномъ юномъ существѣ, чья жизнь со всѣми ея испытаніями была еще впереди. Бѣдная дѣвочка!-- до такой степени неподготовленная къ высокимъ обязанностямъ жены и матери, которыя ее ожидали,-- вся поглощенная мелкими, себялюбивыми удовольствіями, какъ дитя, улыбающееся своей куклѣ въ началѣ долгаго и труднаго пути, на которомъ его ожидаютъ и голодъ и холодъ, и мракъ безпріютныхъ скитаній. Дина вдвойнѣ страдала за Гетти, ибо она дѣлила съ Сетомъ его горячее участіе къ судьбѣ его брата, а ей еще не было ясно, что Гетти не любитъ Адама настолько, чтобы стать его женой. Она слишкомъ хорошо видѣла отсутствіе живой, самоотверженной любви въ натурѣ Гетти, чтобы принимать ея холодность къ Адаму за доказательство того, что она не любитъ его и никогда не полюбитъ какъ мужа. И эта душевная пустота не только не возбуждала въ ней отвращенія, но наполняла ея сердце еще болѣе глубокой жалостью: прелестное личико дѣйствовало на нее, какъ всегда дѣйствуетъ красота на чистую, нѣжную душу, свободную отъ эгоизма и зависти. Красота -- чудный даръ Божій, заставляющій насъ только больнѣе чувствовать пустоту, грѣхъ и скорбь, когда онъ достается имъ въ удѣлъ, какъ больнѣе бываетъ намъ видѣть червоточину въ бутонѣ бѣлой лиліи, чѣмъ въ какомъ-нибудь простомъ, обыкновенномъ цвѣткѣ.
Къ тому времени, когда Дина раздѣлась и накинула ночную рубаху, это чувство тревоги за Гетти достигло тягостной степени напряженности; воображеніе рисовало ей терновую чащу грѣха и скорби, въ которой несчастная дѣвушка билась, изнемогая въ непосильной борьбѣ, истекая кровью, взывая со слезами о помощи и не находя ея. Съ Диной всегда такъ бывало: ея фантазія и горячее участіе къ ближнему работали непрерывно, взаимно подогрѣвая другъ друга. И теперь ею овладѣло страстное желаніе пойти къ Гетти и вылить передъ нею всѣ слова нѣжнаго предостереженія и мольбы, которыя тѣснились ей съ душу. Но можетъ быть Гетти уже спитъ? Дина приложилась ухомъ къ перегородкѣ и услыхала шумъ легкихъ движеній, убѣдившій ее, что Гетти еще не ложилась. Но она все-еще колебалась: она еще не получила прямого божественнаго указанія; голосъ, побуждавшій ее идти, звучалъ, казалось ей, не громче другого голоса, говорившаго, что Гетти устала, и что если придти къ ней не въ пору, это можетъ только хуже ожесточить ея сердце. Дина не могла удовлетвориться тѣмъ, что говорили ей эти внутренніе голоса; ей нужно было болѣе ясное внушеніе, въ которомъ нельзя было-бы ошибиться. Было настолько свѣтло, что, раскрывъ свою библію, она легко различитъ текстъ, который ей попадается, и будетъ знать, что ей дѣлать. Она знала въ лицо каждую страницу своей библіи и могла сказать, не глядя на заглавіе, на какой книгѣ и даже на какой главѣ она раскрылась. Это былъ толстый маленькій томикъ, истертый по краямъ. Дина поставила его корешкомъ на подоконникъ, гдѣ было больше свѣту, и раскрыла указательнымъ пальцемъ. Первыя слова, попавшіяся ей на глаза, приходились вверху, на лѣвой страницѣ: "Тогда немалый плачъ былъ у всѣхъ, и, падая на выю Павла, цѣловали его". Этого было довольно для Дины: ей попалось извѣстное прощанье съ Ефесеянами, когда апостолъ Павелъ раскрылъ имъ свое сердце въ послѣднемъ горячемъ увѣщаніи. Она не колебалась больше и, отворивъ тихонько дверь, подошла къ комнатѣ Гетти и постучалась. Мы уже знаемъ, что ей пришлось постучаться два раза, потому что Гетти надо было успѣть погасить свѣчи и сбросить свой шарфъ, но послѣ второго стука дверь сейчасъ-же отворилась. Дина спросила: "Можно мнѣ войти, Гетти?", и Гетти, не отвѣчая (потому что ей было стыдно и досадно), распахнула дверь и впустила ее.
Какой странный контрастъ представляли эти двѣ дѣвушки при слабомъ свѣтѣ сумерекъ, боровшемся со свѣтомъ луны! Гетти съ пылающими щеками и блестящими глазами, взволнованная своими грезами на яву, съ прекрасными обнаженными руками и шеей, съ распущенными волосами, сбѣгавшими ей на спину темной волной, съ серьгами въ ушахъ,-- и Дина въ своей длинной бѣлой рубахѣ, съ выраженіемъ сдержаннаго волненія на блѣдномъ лицѣ, напоминающая прекрасное тѣло усопшей, къ которому душа вернулась, обогащенная новыми высокими тайнами и новой великой любовью. Онѣ были почти одного роста,-- Дина чуть-чуть повыше: это было особенно замѣтно, когда она обняла Гетти за талію и поцѣловала въ лобъ.
-- Я знала, что еще не спите, дорогая моя, сказала она своимъ нѣжнымъ, чистымъ голосомъ, который раздражалъ Гетти, потому-что звучалъ не въ тонъ ея мелочной досадѣ;-- я слышала, какъ вы ходили по комнатѣ, и мнѣ захотѣлось еще разъ побесѣдовать съ вами; вѣдь мнѣ осталось пробыть здѣсь еще только одну ночь, а мы не знаемъ, что будетъ съ нами завтра. Можно мнѣ посидѣть съ вами, пока вы причешетесь на ночь?
-- Конечно, отвѣчала Гетти, поспѣшно поворачиваясь и подавая стулъ, очень довольная тѣмъ, что Дина не обратила, повидимому, вниманія на ея серьги.
Дина сѣла, а Гетти взяла щетку и начала приглаживать волосы съ тѣмъ преувеличеннымъ видомъ равнодушія, какой всегда принимаютъ сконфуженные люди. Но выраженіе глазъ Дины мало-по-малу успокоило ее: эти глаза глядѣли прямо, очевидно не замѣчая мелочей.
Дорогая Гетти, начала Дина,-- сейчасъ я раздумалась о васъ, и мнѣ пришло въ голову, что можетъ настать день, когда васъ посѣтитъ горе. Горе -- нашъ общій удѣлъ на землѣ, и у каждаго изъ насъ бываетъ такая пора, когда онъ нуждается въ утѣшеніи и поддержкѣ, какихъ не можетъ дать ему ничто въ его земной жизни. Я пришла вамъ сказать, что если у васъ когда-нибудь будетъ горе, и вы будете нуждаться въ другѣ, который любилъ-бы васъ и сочувствовалъ вамъ, вы найдемте этого друга въ Динѣ Моррисъ. Тогда приходите къ ней или пришлите за ней, она къ вамъ придетъ. Помните: она никогда не забудетъ этой ночи и тѣхъ словъ, которыя она вамъ теперь говоритъ. Будете помнить, Гетти?
-- Да, отвѣчала Гетти, начиная пугаться.-- Но почему вы думаете, что у меня будетъ горе? Вы что-нибудь знаете?