-- Вы меня не презираете?-- прибавила Мира, неожиданно перемѣнивъ тонъ.-- Не правда-ли? Вы такъ добры!
-- Мы постараемся спасти васъ, дитя мое, и отъ несправедливаго презрѣнія другихъ,-- отвѣтилъ м-съ Мейрикъ съ жаромъ;-- но продолжайте, разскажите мнѣ все.
-- Мы жили въ разныхъ городахъ, всего долѣе въ Гамбургѣ и Вѣнѣ. Я стала снова учиться пѣнію, а отецъ попрежнему жилъ театромъ, хотя вывезъ изъ Америки много денегъ. Я, право, не знаю, зачѣмъ онъ оттуда уѣхалъ. Впродолженіи нѣкотораго времени онъ возлагалъ большія надежды на мое пѣніе и заставлялъ меня постоянно играть, подготовляя къ дебюту въ оперѣ. Но въ дѣйствительности оказалось, что мой голосъ слабъ для театра, и мой вѣнскій учитель прямо сказалъ отцу: "не насилуйте ея голоса, онъ не годится для сцены; это -- золото, но не самородокъ". Отецъ мой былъ этимъ сильно разочарованъ, хотя онъ на все смотрѣлъ очень легко. Подобное легкомысліе, при всей его любви ко мнѣ, меня несказанно мучило, тѣмъ болѣе, что онъ надъ всѣмъ смѣялся: смѣялся и надъ своимъ роднымъ народомъ!
Разъ онъ, чтобы разсмѣшить окружающихъ, показалъ имъ, какъ евреи молятся. Это меня очень разсердило. Когда мы были наединѣ, я сказала ему: "Зачѣмъ ты издѣваешься надъ своими-же братьями передъ христіанами, которые и безъ того презираютъ ихъ? развѣ это было-бы хорошо, если-бы я стала копировать тебя, для того, чтобы другіе надъ тобою смѣялись"? А онъ мнѣ на это отвѣтилъ: "Глупенькая! ты-бы этого не сумѣла!" Такое отношеніе совершенно очуждало меня отъ отца; все что было для меня свято, я тщательно старалась отъ него скрыть. Мнѣ противно было видѣть, какъ смѣются надъ такими вещами. Неужели вся жизнь только безмысленный водевиль? Если такъ, то къ чему-же существуютъ трагедіи и оперы, въ которыхъ изображаются люди страдающіе и совершающіе великія дѣла? Я теперь поняла, зачѣмъ онъ желалъ, чтобъ я играла первыя роли въ серіозныхъ операхъ и исполняла классическую музыку: все это ради денегъ. Поэтому моя любовь къ нему и благодарность за его попеченія мало-по-малу охладѣли, и я стала чувствовать къ нему только сожалѣніе. Онъ очень постарѣлъ, перемѣнился и часто безъ всякой видимой причины плакалъ. Я тогда прижималась къ нему и молча молилась за него. Въ эти минуты, я чувствовала, что онъ все-же мнѣ близокъ, хотя онъ никогда не довѣрялъ мнѣ своего горя. Вскорѣ, однако, наступило для меня самое тяжелое время Мы прожили нѣсколько времени въ Пештѣ и потомъ возвратились въ Вѣну, гдѣ отецъ помѣстилъ меня въ одинъ изъ маленькихъ театровъ предмѣстья. Онъ тогда самъ не принималъ никакого участія въ театральныхъ предпріятіяхъ и проводилъ все свое время въ игорныхъ домахъ, хотя всегда аккуратно провожалъ меня въ театръ. Я была очень несчастна, меня принуждали пѣть и играть ненавистныя для меня роли; мужчины приходили за кулисы и заговаривали со мною съ дерзкой улыбкой, а женщины смотрѣли на меня презрительно. Вы не знаете подобной жизни: это просто адъ! Чѣмъ я становилась старше, тѣмъ она была для меня ненавистнѣе; но лучшаго существованія мнѣ не предстояло, и я должна была работать изъ повиновенія отцу. Но я знала, что голосъ мой съ каждымъ днемъ слабѣетъ и, что я играю отвратительно. Въ одинъ несчастный день я получила извѣстіе, что отца посадили въ тюрьму; онъ меня потребовалъ къ себѣ и, не говоря, за что онъ арестованъ, приказалъ мнѣ отправиться къ одному графу, который въ состояніи былъ его освободить. Я пошла по адресу и узнала въ графѣ джентльмена, котораго наканунѣ впервые увидѣла за кулисами. Это меня очень взволновало, такъ-какъ онъ слишкомъ странно на меня смотрѣлъ и цѣловалъ мнѣ руки. Я передала ему порученіе отца, и онъ обѣщалъ немедленно къ нему отправиться. Дѣйствительно, въ тотъ-же вечеръ отецъ вернулся домой вмѣстѣ съ графомъ. Съ тѣхъ поръ графъ постоянно сталъ преслѣдовать меня своими любезностями, подъ которыми, мнѣ казалось, скрыто было презрѣніе къ еврейкѣ и актрисѣ. Онъ былъ среднихъ лѣтъ, толстый, съ мрачнымъ лицомъ, которое прояснялось только при взглядѣ на меня. Но отъ его улыбки у меня всегда пробѣгалъ по спинѣ морозъ. Я не могла дать себѣ точнаго отчета, почему онъ мнѣ былъ противнѣе всѣхъ людей въ мірѣ? Но бываютъ, вѣдь, такія чувства, въ которыхъ трудно отдать себѣ отчетъ. Отецъ постоянно расхваливалѣ его и, когда онъ являлся къ намъ, уходилъ изъ комнаты. Однажды графъ спросилъ, люблю-ли я сцену, и когда я отвѣтила: нѣтъ, онъ сказалъ, что мнѣ не зачѣмъ долѣе оставаться на подмосткахъ театра и что онъ приглашаетъ меня жить въ своемъ великолѣпномъ замкѣ, гдѣ я буду царицей. Онъ всегда говорилъ по-французски и называлъ меня "petit ange"; я понимала, что онъ добивался моей любви, но чувствовала, что никакой вельможа не можетъ искренно и безъ необходимой доли презрѣнія любить еврейку. Его предложеніе привело меня въ негодованіе, и я выбѣжала изъ комнаты. Сначала отецъ сказалъ мнѣ, что я не поняла графа, а потомъ прямо заявилъ, что мнѣ не слѣдовало отказываться отъ такого прекраснаго предложенія. Ужасъ объялъ мое сердце при этомъ и, хотя графъ болѣе къ намъ не показывался, но я чувствовала, что. отецъ дѣйствовалъ заодно съ нимъ. Мои подозрѣнія усилились еще болѣе, когда отецъ объявилъ мнѣ, что мой контрактъ съ театромъ нарушенъ и, что мы должны немедленно ѣхать въ Прагу. Тогда я впервые рѣшилась бѣжать отъ него и отправиться въ Лондонъ для отысканія матери. Я отложила въ саквояжъ самыя необходимыя вещи и небольшую сумму денегъ, которая у меня находилась, а также продала нѣсколько ненужныхъ вещей. Все это я не выпускала изъ своихъ рукъ во время путешествія, поджидая удобнаго случая для исполненія своего плана. Я твердо рѣшилась не поддаваться соблазну и не попасть въ разрядъ тѣхъ презрѣнныхъ женщинъ, которыхъ я такъ много видала на своемъ вѣку; поэтому вы можете себѣ представить, какъ ненавистенъ мнѣ былъ отецъ, за спиной котораго я постоянно видѣла графа! Днемъ и ночью мнѣ мерещилось, что онъ завезетъ меня куда-нибудь и броситъ въ жертву графу, отъ котораго мнѣ уже не будетъ спасенія. Въ Прагу мы пріѣхали ночью, и на одной улицѣ, у входа въ великолѣпный отель, я снова увидала при свѣтѣ фонарей страшную для меня фигуру графа. Долѣе откладывать свое бѣгство было уже невозможно. Я всю ночь не смыкала глазъ, а на разсвѣтѣ, я надѣла накидку и шляпу, незамѣтно вышла изъ гостинницы, гдѣ мы остановились, и отправилась на станцію желѣзной дороги. Когда взошло солнце, я была уже по дорогѣ въ Дрезденъ. Я плакала отъ радости и боялась только одного: чтобъ отецъ меня не догналъ. Въ Брюсселѣ оказалось, что у меня мало денегъ, и я продала все, что могла: платье, серьги и пр. Несмотря на это, я питалась только хлѣбомъ и, конечно, не добралась-бы до Дувра, если-бъ не одно обстоятельство. Изъ Кельна, я ѣхала въ вагонѣ съ однимъ молодымъ рабочимъ, который заговаривалъ со мною нѣсколько разъ и предлагалъ мнѣ раздѣлить съ нимъ его трапезу, но я все отказывалась, а потомъ, когда онъ вышелъ на какой-то станціи, я нашла въ карманѣ своей накидки золотую монету. Благодаря этой деликатной помощи, я добралась до береговъ Англіи, а въ Лондонъ уже пришла пѣшкомъ. Я знала, что я выгляжу, какъ нищая, и мнѣ это было очень тяжело, такъ какъ я боялась огорчить свою мать, еслибы она меня увидѣла. Но моя надежда оказалась тщетной! Прибывъ сюда, я прежде всего отправилась разыскивать Ламбетъ и Бланкфайерскій мостъ, но туда было очень далеко, и я по дорогѣ заблудилась. Наконецъ, я нашла этотъ мостъ и стала разспрашивать гдѣ Кольманская улица? Но никто изъ прохожихъ не зналъ, гдѣ она. Въ моемъ воображеніи рисовался большой домъ, въ которомъ мы нѣкогда жили, съ каменными ступенями и бѣлыми карнизами. Но на дѣлѣ ничего подобнаго давно уже не было. Когда я, наконецъ, спросила у одного лавочника, гдѣ Кобургской театръ и Кольманская улица, то онъ мнѣ отвѣтилъ: "Да что вы, барышня,"ихъ-то давнымъ-давно нѣтъ! старыя улицы уничтожены; на ихъ мѣстѣ теперь все новое." Я обернулась, и мнѣ показалось, что сама смерть дотронулась до меня своей ледяной рукой. Лавочникъ закричалъ мнѣ вслѣдъ: "Постойте барышня, кого вы ищете на Кольманской улицѣ?" Можетъ-быть онъ это сказалъ съ хорошимъ намѣреніемъ, но мнѣ его голосъ показался противнымъ. Что мнѣ было ему отвѣтитъ? Я была совершенно подавлена этимъ новымъ, неожиданнымъ для меня ударомъ. Я почувствовала, что очень устала; но куда мнѣ было идти? У меня ничего не было въ карманѣ, и я смотрѣла такой бѣдной, настоящей уличной нищей. Я пугалась домовъ, въ которые я могла-бы зайти; я теряла всякую надежду. Я была одна въ громадномъ городѣ. По всей дорогѣ отъ Праги до Лондона во мнѣ еще жила какая-то надежда: я думала, что я спасена, и всей своей душой рвалась впередъ, надѣясь найти свою мать; а теперь я была одна, совершенно одна въ цѣломъ свѣтѣ! Всѣ, которые видѣли меня, думали, должно-быть, обо мнѣ дурно; мнѣ оставалось переночевать съ нищими. Я стояла на мосту и смотрѣла вдоль рѣки. Пароходъ готовился къ отходу. Многіе изъ тѣхъ которые садились въ него, были также бѣдны, и я думала, что мнѣ станетъ легче, если я покину свое мѣсто на улицѣ: можетъ быть, пароходъ приведетъ меня на какое-нибудь скрытый уединенный уголокъ. У меня оставалось еще въ карманѣ нѣсколько грошей; я купила себѣ хлѣба и сѣла на пароходъ. Мнѣ нужны было время и силы, чтобы обдумать свою жизнь и свою смерть. Какъ я могла жить? Мнѣ начало казаться что единственная моя дорога къ присоединенію съ матерью это -- смерть. Я ѣла, чтобы запастись силой для размышленій. Меня высадили на берегъ, право не знаю гдѣ; было уже поздно; я сѣла подъ ближайшее дерево и вскорѣ заснула. Когда я проснулась, было уже утро; солнце сіяло высоко на небѣ, и птички пѣли. Мнѣ было холодно -- и, главное, я была такъ одинока. Я встала и прошлась по берегу,-- потомъ вернулась назадъ. У меня не было никакой цѣли. Міръ казался мнѣ картиной, быстро проходящей мимо меня; только я со своимъ горемъ стояла на одномъ мѣстѣ. Мои мысли заставили меня просмотрѣть всю свою жизнь съ самаго начала; съ тѣхъ поръ, какъ меня оторвали отъ матери, я чувствовала себя потеряннымъ ребенкомъ, который былъ принятъ чужими лишь потому, что они пользовались имъ какъ вещью. Они заботились не о томъ, что представляло интересъ для меня самой, а лишь о томъ, какую я приношу имъ пользу. Я съ сама-то дѣтства чувствовала себя одинокой и несчастной, какъ будто меня принуждали безъ всякой радости играть веселыя фарсы. Но теперь -- было еще хуже. Я была вторично потеряна, и я боялась, что-бы чужой не замѣтилъ меня и не заговорилъ-бы со мной. Я пугалась людей. Въ своей жизни я видѣла многихъ, которые находили удовольствіе въ насмѣшкахъ, и которые любили смѣяться надъ несчастьемъ другихъ. Что мнѣ было дѣлать? жизнь казалась мнѣ огненнымъ столбомъ, который все ближе и ближе надвигается на меня со всѣхъ сторонъ, и я трепетала! Свѣтлое солнышко заставило меня трепетать! Я думала, что мое отчаяніе -- голосъ Бога, который зоветъ меня къ себѣ. Затѣмъ, я вспомнила про своихъ соплеменниковъ, которыхъ гонятъ изъ страны въ страну; тысячи между ними умираютъ по дорогѣ отъ истощенія и голода -- развѣ я первая? Въ годы мученичества наши предки убивали своихъ дѣтей и самихъ себя, чтобы только не сдѣлаться Богоотступниками. Неужели-же я не имѣю права лишить себя жизни, чтобы спасти себя отъ позора? Въ душѣ моей происходила борьба между двумя противоположными чувствами. Я знала, что нѣкоторые считаютъ преступленіемъ ускорить свою смерть даже тогда, когда они стоятъ уже въ огнѣ,-- и доколѣ у меня еще были силы, я рѣшилась ждать; я ждала потому, что у меня еще была надежда, но теперь и ея уже нѣтъ.
Съ такими мыслями я блуждала по берегу; моя душа взывала къ Господу, котораго я не избѣгну ни въ смерти, ни въ жизни,-- хотя я не очень вѣрила, что Онъ заботится обо мнѣ. Силы совершенно покидали меня чѣмъ больше я думала, тѣмъ больше мною овладѣвала усталость, пока мнѣ не казалось, что я совершенно перестала думать. Только небо, рѣка и Всевышній наполняли мою душу. Что за разница, умру-ли я, или останусь жива? Если-бы я опустилась на дно рѣки, что-бы умереть, то это развѣ все равно, какъ еслибы я легла спать -- въ томъ и другомъ случаѣ я ввѣряю свою душу Богу -- я оставляю свою "я". Я больше уже не вспоминала о прошедшемъ; я чувствовала только, что было во мнѣ теперь -- это было стремленіе поскорѣе покончить со своей разбитой жизнью, которая была только однимъ горестнымъ воспоминаніемъ. Такъ обстояли мои дѣла. Когда наступилъ вечеръ, и солнце начало садиться, мнѣ показалось, что уже больше мнѣ нечего ждать, и я почувствовала вдругъ неожиданную силу чтобы исполнить свое намѣреніе. Вы знаете, что потомъ было. Онъ вамъ все разсказалъ. Оказалось, что я не одна на свѣтѣ; онъ протянулъ мнѣ руку помощи -- и надежда снова проснулась въ моей груди!..
Выслушавъ разсказъ Миры, м-съ Мейрикъ молча ее поцѣловала въ лобъ.
Вечеромъ она вкратцѣ передала ея разсказъ Дерондѣ и, въ видѣ заключенія,-- прибавила.
-- Во всякомъ случаѣ она -- жемчужина, и никакая грязь къ ней не пристала.
-- А что вы думаете о розыскѣ ея матери?-- спросилъ Деронда.
-- О, ея мать, должно быть, хорошая женщина,-- рѣшительно промолвила м-съ Мейрикъ,-- иначе какъ-же она моглабы остаться такой честной, имѣя негодяя отца? Я боюсь, однако, что ея мать умерла,