-- Но я ихъ не встрѣчала, и они меня не находили.
-- Какимъ образомъ васъ разлучили съ матерью?
-- Мнѣ страшно говорить объ этомъ, но я не должна отъ васъ ничего скрывать. Меня увезъ изъ дому отецъ. Я думала, что мы отправляемся съ нимъ въ маленькое путешествіе, и была этимъ очень довольна. Но мы отправились на корабль и вышли въ море. Я занемогла и думала, что моей болѣзни не будетъ конца. Это были мои первыя страданія. Наконецъ, мы вышли на берегъ въ Америкѣ, и мнѣ суждено было вернуться въ Европу только черезъ нѣсколько лѣтъ. Отецъ утѣшалъ меня обѣщаніями, что мы скоро вернемся къ матери. Я ему вѣрила и все спрашивала, скоро-ли мы поѣдемъ? Потомъ я старалась какъ можно быстрѣе научиться грамотѣ, чтобы быть въ состояніи написать матери письмо. Однажды, увидавъ меня за работой, отецъ посадилъ меня къ себѣ на колѣни, и объявилъ мнѣ, что моя мать и братъ умерли, и мы никогда не вернемся домой. Брата я почти не помнила, но все-же мнѣ было его жаль, а мать свою я оплакивала цѣлые дни. Я не сомнѣвалась въ искренности отца, но мама такъ часто являлась мнѣ во снѣ, что я пришла къ убѣжденію о невозможности ея смерти. Впрочемъ, я видала ее не только ночью во снѣ, но и днемъ, какъ только я закрывала глаза.
Мира остановилась, и нѣжная улыбка показалась на ея лицѣ, точно ей въ эту минуту снова представилось видѣніе, наполнявшее радостью ея сердце.
-- Отецъ обращался съ вами хорошо?-- спросила миссъ Мейрикъ.
-- Да; онъ былъ ко мнѣ очень ласковъ и заботился о моемъ воспитаніи. Я потомъ узнала, что онъ былъ актеръ и, что "Кобургъ", куда онъ постоянно уходилъ изъ дому до отъѣзда въ Америку, былъ театръ. Онъ не только игралъ на сценѣ, но былъ режиссеромъ и писалъ или переводилъ пьесы. Игра его была не первостепенная, но онъ зналъ нѣсколько языковъ и прежде былъ учителемъ. Съ нами жила долго одна пѣвица-итальянка; она вмѣстѣ съ отцомъ учила меня пѣнію; кромѣ того, ко мнѣ ходилъ учитель декламаціи. Я много работала и девяти лѣтъ уже выступала на сценѣ. Отецъ имѣлъ много денегъ, и мы вели беспорядочную, но роскошную жизнь. Къ намъ постоянно приходили мужчины и женщины; съ утра до вечера раздавался крикъ, смѣхъ, споръ, и, хотя многіе меня ласкали, но ни одно изъ видѣнныхъ мною тогда лицъ не было мнѣ по сердцу, тѣмъ болѣе, что я всегда съ горечью вспоминала о мамѣ. Даже и въ то время, когда я ничего еще не понимала, мнѣ не нравилась наша обстановка, а потомъ я очень быстро развилась, изучая пьесы и читая поэзію Шекспира и Шиллера. Отецъ рѣшился сдѣлать изъ меня пѣвицу, такъ какъ у меня былъ удивительный для ребенка голосъ, и онъ нанялъ для меня лучшихъ учителей. Но меня очень мучило то, что онъ часто хвасталъ мною и во всякое время заставлялъ пѣть напоказъ, точно -- я была не живое существо, а какой-нибудь музыкальный инструментъ. Когда мнѣ минуло десять лѣтъ, я однажды сыграла на сценѣ роль одной маленькой дѣвочки, брошенной въ лѣсу, которая, не понимая своего горя, пѣла, плетя вѣнки изъ листьевъ и цвѣтовъ. Играть мнѣ было не трудно, но я ненавидѣла рукоплесканій и похвалъ, которыя мнѣ всегда казались холодными и неискренними. Меня также очень мучила противоположность, которая существовала между нашей жизнью на сценѣ и дома: актрисы казались на сценѣ добрыми, нѣжными, чувствительными, а выйдя за кулисы, становились грубыми и сварливыми. Отецъ иногда замѣчалъ мою сосредоточенность, такъ-какъ я жила совершенно особой отъ него жизнью: я жила сама въ себѣ. Однажды послѣ репетиціи учительница моя сказала: "Мира никогда не будетъ артисткой: посмотрите, она никого не можетъ представить, кромѣ самой себя; теперь это хорошо, но послѣ у нея не будетъ никакой мимики, никакого сценическаго искусства". Отецъ разсердился на нее и они поссорились. Я очень много плакала, потому что ея слова рисовали мнѣ самую мрачную будущность. Правда, я никогда не желала быть артисткой, но отецъ подготовлялъ меня именно къ сценической карьерѣ. Вскорѣ послѣ этого учительница оставила насъ, и ко мнѣ стала ходить гувернантка. Она обучала меня разнымъ предметамъ; вмѣстѣ съ тѣмъ, я продолжала по временамъ играть на сценѣ. Я чувствовала все большее и большее отвращеніе къ нашей жизни и всѣми силами жаждала ее перемѣнить. Но куда мнѣ было идти? Я боялась свѣта и къ тому-же чувствовала, что дурно было-бы бросить отца, А я ни за что не, хотѣла поступать дурно, потому что тогда мнѣ пришлось-бы себя возненавидѣть. Кромѣ того, поступая дурно, я потеряла-бы тотъ счастливый внутренній міръ, въ которомъ я жила со своей матерью. Вотъ что я чувствовала въ эти долгіе годы.
Она на минуту остановилась. Въ комнатѣ стояла глубокая тишина, прерываемая только стукомъ маятника старинныхъ часовъ.
-- Развѣ вамъ не говорили, въ чемъ заключается человѣческій долгъ?-- спросила м-съ Мейрикъ.
Она не спрашивала ее о религіи, потому что не могла себѣ представить, въ чемъ собственно, заключается еврейская религія.
-- Нѣтъ, меня учили только тому, что я должна безпрекословно исполнять всѣ прихоти отца. Самъ онъ не слѣдовалъ правиламъ нашей религіи и, повидимому, желалъ, чтобъ я ее вовсе не знала. Но я помнила, что мама ребенкомъ водила меня въ синагогу, гдѣ меня всегда, поражала благоговѣйшая тишина, чудное пѣніе хора и прозрачный таинственный полумракъ. Однажды, уже живя съ отцомъ, но еще маленькой дѣвочкой, я ушла изъ дому и долго искала по улицамъ синагогу; но я заблудилась, и меня привелъ домой какой-то лавочникъ,-- причемъ отецъ на меня очень сердился. Я сильно перепугалась и оставила въ сторонѣ всякую мысль о синагогѣ. Однако послѣ отъѣзда отъ насъ учительницы, отецъ нанялъ меблированныя комнаты у одной еврейки, и она, по моей просьбѣ, водила меня въ синагогу и давала мнѣ читать священныя книги. Когда у меня были деньги, я покупалала ихъ. Такимъ образомъ, я немного узнала нашу религію и исторію нашего народа, которыя мнѣ были особенно дороги, главнымъ образомъ, потому, что мама отличалась набожностью. Мало-по-малу я перестала спрашивать о ней у отца и втайнѣ начала подозрѣвать, что онъ меня обманулъ насчетъ смерти матери и брата. Этотъ обманъ казался мнѣ настолько ужаснымъ, что я стала ненавидѣть всякую неправду. Тогда я написала тайкомъ матери, помня, что мы жили въ Лондонѣ на Кольманской улицѣ, близь Блакфрайерскаго моста, и что наша фамилія была Когенъ, хотя отецъ называлъ себя Лапидусъ, такъ-какъ, по его словамъ, эту фамилію носили его предки въ Польшѣ. Но я не получила никакого отвѣта. Вскорѣ потомъ мы покинули Америку, и я очень обрадовалась, когда отецъ объявилъ мнѣ, что мы переѣдемъ въ Гамбургъ. Я знала нѣмецкій языкъ очень хорошо и даже могла декламировать цѣлыя нѣмецкія пьесы, а отецъ говорилъ по-нѣмецки лучше, чѣмъ по-англійски. Мнѣ тогда.было тринадцать лѣтъ и я, съ одной стороны, совершенно не знала жизни, съ другой -- знала ее слишкомъ хорошо для своего возраста. Дѣти, мнѣ кажется, не могутъ чувствовать того, что я тогда чувствовала. Во время морского путешествія, у меня зародились совершенно новыя мысли. Отецъ, для увеселенія пассажировъ игралъ, пѣлъ и кривлялся, такъ что мнѣ было противно на него смотрѣть. Однажды я случайно услыхала, какъ одинъ пассажиръ говоритъ другому: "Онъ умный, но подлый жидъ. Ни одна раса не можетъ сравняться съ ними по хитрости мужчинъ и красотѣ женщинъ. Я хотѣлъ-бы знать, на какой рынокъ повезетъ онъ свою дочку?" Эти слова навели меня на мысль, что причина моихъ несчастій кроется въ томъ, что я -- еврейка, и что благодаря этому, на меня всегда будутъ смотрѣть съ презрѣніемъ; но меня утѣшало сознаніе, что мои страданія составляютъ только маленькую часть великихъ бѣдствій моего народа, маленькое звено въ той цѣпи страданій, которая тянется вотъ уже многія столѣтія! Много есть среди насъ недостойныхъ людей, но что они значатъ въ сравненіи съ нашими праведниками, которыхъ презираютъ только за грѣхи ихъ братьевъ?