-- Нѣтъ, мама,-- отвѣтила она,-- я не хочу никакихъ украшеній и надѣну черное шелковое платье. Надо быть въ черномъ, отказывая жениху,-- прибавила она со своей обычной улыбкой.
-- Можетъ быть, онъ вовсе не сдѣлаетъ тебѣ предложенія,-- замѣтила м-съ Давило, хитро прищурившись.
-- Если онъ не сдѣлаетъ предложенія, то только потому, что я ему заранѣе откажу,-- отвѣтила Гвендолина, гордо поднявъ голову.
Съ этими словами она граціозно сошла внизъ въ своемъ длинномъ черномъ платьѣ, и, глядя ей вслѣдъ, м-съ Давило подумала: "Она снова начинаетъ походить на себя. Это вѣроятно, отъ удовольствія, что увидитъ его. Неужели она твердо рѣшила ему отказать?"
Гвендолина разсердилась-бы, если-бъ эта мысль была высказана вслухъ, тѣмъ болѣе, что въ послѣдніе двадцать часовъ, за исключеніемъ очень непродолжительнаго сна, въ ея умѣ происходила постоянная борьба аргументовъ за и противъ брака съ Грандкортомъ, такъ что прежняя опредѣленная рѣшимость сильно поколебалась. Она и теперь готова была на словахъ отказать Грандкорту, но въ ея рѣшимости изчезла прежняя внутренняя сила; это было тѣло безъ души. Хотя съ самого момента полученія письма она не хотѣла принять предложенія Грандкорта, но, чѣмъ прямѣе смотрѣла она въ глаза причинамъ, побуждавшимъ ее къ этому, тѣмъ онѣ казались ей менѣе грозными, а воображеніе, постоянно работая, видоизмѣняло ея понятія. Смотря долго на неопредѣленный предметъ, можно, при живомъ воображеніи, придать ему двадцать различныхъ формъ. Тѣ смутныя чувства, которыя удерживали ее отъ этого брака до свиданія съ м-съ Глашеръ въ Кардельскомъ лѣсу, теперь совершенно стушевались, и она вполнѣ сознавала, что, если-бъ не было этого рокового свиданія, то не существовало-бы и никакой преграды. Въ тотъ памятный день и немедленно послѣ него она не разсуждала, а дѣйствовала подъ впечатлѣніемъ не только оскорбленной гордости и ревности молодой дѣвушки, не только мрачныя картины несчастій другой женщины, но и отъ страха поступить дурно. Она не чувствовала ни малѣйшаго угрызенія совѣсти дѣлая то, что считалось приличнымъ для порядочной женщины, но она съ ужасомъ и съ гордымъ достоинствомъ отворачивалась отъ всего дурного, позорнаго; къ тому-же, и кромѣ боязни позора, она въ глубинѣ своей души считала преступнымъ причиненіе всякаго зла другому человѣку.
Но въ чемъ состояли интересы м-съ Глашеръ и ея дѣтей, которымъ она обѣщала не мѣшать? Развѣ другая женщина, выйдя замужъ за Грандкорта, нанесла-бы ей и дѣтямъ дѣйствительный вредъ? Не могла-ли-бы она, напротивъ, принести имъ пользу? Не лучше-ли было Грандкорту жениться? Чего-бы не могла сдѣлать его жена, умѣя пользоваться своею силой?
Всѣ ея мысли объ этомъ предметѣ были основаны на одномъ воображеніи, такъ-какъ она знала столько же о бракѣ, о взаимномъ вліяніи, требованіяхъ и обязанностяхъ супружеской жизни, сколько о магнетическихъ теченіяхъ и о законѣ бурь. Она говорила только, что мать ея не умѣла справляться съ мужемъ, а она сумѣетъ. "Я желала-бы знать,-- думала она: -- что сказала-бы мама, дядя и о м-съ Глашеръ и о бракѣ Грандкорта съ кѣмъ-нибудь другимъ?" Когда мы начинаемъ заботиться о мнѣніи всѣхъ, то, очевидно, наше собственное убѣжденіе или поколебалось, или никогда не было твердо. Вспоминая обо всемъ, что она слыхала, Гвендолина легко могла убѣдиться, что смотрѣли косо на незаконныхъ дѣтей, а не на незаконныхъ отцовъ, что, по мнѣнію всѣхъ, ей нечего было очень заботиться о м-съ Глашеръ и ея дѣтяхъ.
Но мнѣніе другихъ не могло уничтожить пробудившагося въ ней самой съ самаго начала чувства презрительнаго отвращенія соединить свою юную жизнь съ поблекшимъ отжившимъ существомъ. Конечно, ей никогда не приходила въ голову мысль о любви къ Грандкорту и вообще она считала бракъ желательнымъ помимо любви, которая обязательна только для мужчины, дѣлающаго всегда первый шагъ въ этомъ дѣлѣ. Она не находила ничего непріятнаго въ любви Грандкорта, пока не узнала его прошлаго, которое возбудило въ ней гнѣвъ, за личное оскорбленіе. Это чувство презрительнаго отвращенія глубоко засѣло въ ея душѣ, и хотя несчастныя обстоятельства послѣднихъ недѣль немного стушевали его первый пылъ, но все-же оно поддерживало въ ней рѣшимость отказать Грандкорту. Она не думала измѣнять этой рѣшимости, а только придумывала, какъ это подѣйствуетъ на другихъ. Но если-бъ что-нибудь могло ее побудить къ измѣненію своего рѣшенія, то лишь соблазнъ обезпечить будущность матери. Нѣтъ, она положительно ему откажетъ! Мысль, что онъ пріѣдетъ и получитъ отказъ, возбуждала въ ней чувство торжества; снова въ ея рукахъ была власть -- и ей предстояло не смиренно выслушивать мнѣніе о ея прелестяхъ, а гордо пользоваться своей могучей силой.
Подъ вліяніемъ этого чувства или какого-либо другого, Гвендолина вздрогнула, услыхавъ стукъ лошадиныхъ подковъ во дворѣ. Миссъ Мерри поспѣшно вошла въ комнату и объявила, что Грандкортъ ждетъ въ гостиной. Призвавъ на помощь всю свою энергію, молодая дѣвушка вышла къ нему и съ серьезной учтивостью протянула ему руку. Онъ спросилъ объ ея здоровьѣ, по обыкновенію, тихо, медленно; она отвѣчала почти тѣмъ-же тономъ. Они сидѣли другъ противъ друга: Гвендолина опустивъ глаза, а Грандкортъ пристально смотря на нее. Всякій, взглянувъ на нихъ, подумалъ-бы, что это влюбленные, еще необъяснившіеся другъ другу въ своей любви. Дѣйствительно, это была сцена объясненія: она чувствовала, что Грандкортъ уже безмолвно сдѣлалъ ей предложеніе, а онъ чувствовалъ, что уже получилъ согласіе.
-- Я очень жалѣлъ, что я не засталъ васъ въ Лейбронѣ,-- началъ онъ своимъ апатичнымъ голосомъ, въ которомъ теперь однако-же слышались ноты томной любви; -- безъ васъ тамъ рѣшительно нельзя оставаться. Это отвратительная трущоба, не правда-ли?