-- Я не могу судить о Лейбронѣ безъ меня,-- отвѣтила Гвендолина, взглянувъ на него съ проблескомъ прежней своей веселой ироніи;-- а со мною Лейбронъ довольно пріятное мѣстечко и я осталась-бы тамъ долѣе, если-бъ могла. Но мнѣ пришлось вернуться домой, по причинѣ семейныхъ затруднительныхъ обстоятельствъ.
-- Какъ вы жестоко поступили, уѣхавъ въ Лейбронъ,-- сказалъ Грандкортъ, не обращая никакого вниманія на слова Гвендолины, которая хотѣла сразу поставить вопросъ ясно,-- вы знали, что вашъ отъѣздъ испортитъ всѣ удовольствія въ Дипло, такъ-какъ вы были душою всего. Неужели вамъ рѣшительно до меня нѣтъ никакого дѣла?
Гвендолинѣ нельзя было сказать да серьезнымъ тономъ, но невозможно было произнести и нѣтъ; что-же ей было дѣлать? Она опустила глаза, и яркій румянецъ покрылъ ея руки и шею. Видя впервые подобное смущеніе въ Гвендолинѣ, Грандкортъ приписалъ это чувству любви. Но онъ рѣшился довести ее до открытаго признанія.
-- Можетъ быть, вы интересуетесь кѣмъ-либо другимъ? Можетъ быть... вы дали слово? Кажется, вамъ слѣдовало-бы мнѣ объ этомъ сказать! Не стоитъ-ли между нами кто-нибудь?
Отвѣтъ Гвендолины былъ готовъ: "да, между нами есть преграда, хотя не мужчина, а женщина". Но какъ было ей высказать это? Она обѣщала м-съ Глашеръ не выдавать ея тайны и, къ тому-же, она не могла заговорить о этакомъ предметѣ съ Грандкортомъ. Точно также невозможно было остановить его въ самомъ началѣ объясненія въ любви торжественными словами: "Я вижу ваше намѣреніе, оно для меня очень лестно, но... и т. д." Если-бъ рыбу честно пригласили на кухню, то она могла-бы просто отказаться, но когда ея путь хитро преграждаютъ незамѣтной сѣтью, то что ей остается дѣлать? Гвендолина находилась въ такомъ-же положеніи -- и потому она молчала.
-- Долженъ-ли я Васъ понять такъ, что вы отдаете предпочтеніе другому?-- продолжалъ Грандкортъ.
Гвендолйна пересилила свое смущеніе и, поднявъ глаза, сказала яснымъ, вызывающимъ тономъ:
-- Нѣтъ.
Въ этомъ словѣ она хотѣла выразить: "Такъ что-же? Это еще не значить, что я согласна за васъ выйти". Грандкортъ былъ чрезвычайно чутокъ до всего, что могло касаться его самолюбія, и медленно прибавилъ:
-- Я далекъ отъ мысли вамъ надоѣдать и, конечно, не надѣюсь назойливостью одержать побѣду. Если для меня нѣтъ никакой надежды, то скажите прямо -- и я тотчасъ уѣду, все равно куда.