-- Нѣтъ, ваше желаніе для меня законъ -- произнесъ Грандкортъ, взявъ руку молодой дѣвушки;-- я эту поѣздку отложу, а когда предприму ее, то отправлюсь ночью и буду въ отсутствіи только одинъ день.
Онъ предугадывалъ причину ея неудовольствія и она никогда не была такъ очаровательна въ его глазахъ, какъ въ эту минуту.
-- Въ такомъ случаѣ не откладывайте, а поѣзжайте ночью, сказала Гвендолина, чувствуя, что она имѣетъ надъ нимъ власть, и находя въ этомъ новое утѣшеніе.
-- Вы, значитъ, согласны посѣтить завтра Дипло?
-- Да, если вы желаете,-- отвѣтила Гвендолина небрежно, почти безсознательно.
-- Какъ вы обходитесь съ нами, бѣдными мужчинами!-- замѣтилъ Грандкортъ, понижая голосъ:-- мы всегда отъ васъ терпимъ.
-- И вы въ томъ числѣ?-- спросила Гвендолина съ наивной улыбкой и прибавила, желая убѣдиться, не была-ли м-съ Глашеръ виновна болѣе Грандкорта въ своемъ несчастьи:-- Вы всегда терпѣли отъ женщинъ?
-- Да; развѣ вы такъ-же добры ко мнѣ, какъ я къ вамъ?-- отвѣтилъ Грандкортъ, смотря ей прямо въ глаза.
Гвендолина почувствовала себя побѣжденной. Она столькимъ была обязана Грандкорту, что, казалось, немыслимо было имъ повелѣвать. Она какъ-будто видѣла себя въ экипажѣ, которымъ правило другое лицо, а не въ ея натурѣ было выпрыгнуть на виду у всѣхъ. Она дала слово сознательно, и все, что могла сказать теперь, только потвердило бы ея сознательный выборъ. Всякое право на объясненіе было уже потеряно и ей оставалось только принять мѣры, чтобы укоры совѣсти не слишкомъ ее мучили. Съ какою-то внутреннею дрожью она рѣшительно перемѣнила теченіе своихъ мыслей и послѣ небольшого молчанія сказала съ улыбкою:
-- Если-бъ я была къ вамъ такъ-же добра, какъ вы ко мнѣ, то ваше великодушіе потеряло-бы свой грандіозный характеръ.