Многіе сочтутъ это нездоровымъ преувеличеніемъ собственныхъ заслугъ, полагая, что высшее достоинство человѣка выражается въ словахъ: "Не я,-- такъ другой", когда человѣкъ не придаетъ своей жизни особаго значенія. Но нѣтъ, это не такъ! Болѣе благородная натура стремится быть создателемъ, дѣйствующимъ лицомъ, а не зрителемъ; сильная любовь благословляетъ, вмѣсто того, чтобъ смотрѣть на благословенія другихъ и, пока солнце будетъ свѣтить на землѣ, будетъ жить и чувство, съ гордостью говорящее человѣку:-- "Я виновникъ совершившагося!" Поэтому, не теряя своей увѣренности въ конечномъ появленіи идеальнаго юноши, которому надлежало спасти его духъ, Мардохей дѣлалъ и самыя скромныя попытки оставить послѣ себя хоть какой-нибудь слѣдъ своей умственной работы.
Уже около двухъ лѣтъ онъ жилъ у Эзры Когана, подъ кровомъ котораго всѣ добродушно смотрѣли на него, какъ на нѣчто среднее между чернорабочимъ, учителемъ, вдохновеннымъ идіотомъ, несчастнымъ объектомъ для благотворительности, набожнымъ человѣкомъ и -- опаснымъ еретикомъ. По мѣрѣ того, какъ сынъ Когана, Яковъ, подросталъ и обнаруживалъ раннія способности къ ловкимъ комерческимъ предпріятіямъ, Мардохей началъ его учить еврейской этикѣ. Видя привязанность ребенка, который, однако, смотрѣлъ на него свысока, принимая его услуги, за услуги купленнаго на рынкѣ раба, Мардохей возымѣлъ даже намѣреніе сдѣлать его орудіемъ для передачи будущему поколѣнію своихъ возвышенныхъ идей, которыя онъ, однако, никогда, даже намеками, не выдавалъ его слишкомъ практическимъ родителямъ. Послѣ каждаго урока англійской грамоты и ариѳметики, онъ заставлялъ ребенка, усаживая его у себя на колѣняхъ и обѣщая какія-нибудь игрушки, учить наизусть одну еврейскую поэму, въ которой онъ, еще юношей, излилъ всѣ пламенныя стремленія своей души.
"Эти слова запечатлѣются въ умѣ ребенка,-- думалъ онъ;-- это своего рода книгопечатаніе".
Яковъ исполнялъ волю своего учителя и старательно выговаривалъ слова текста, не понимая ихъ смысла. Порою это его очень забавляло и, если онъ въ эту минуту не находилъ для себя другого развлеченія, то онъ вслѣдъ за учителемъ выкрикивалъ подъ рядъ всѣ окончанія словъ, со стономъ вырывавшихся изъ глубины души бѣднаго Мардохея, до тѣхъ поръ, пока этотъ послѣдній не задыхался отъ волненія. Чаще всего маленькій Яковъ въ такія минуты занимался тѣмъ, что выворачивалъ карманы своей куртки или брюкъ, разыскивая, нѣтъ-ли въ нихъ чего-нибудь, надувалъ щеки и, откидывая назадъ голову, выкраивалъ преуморительную рожу, или-же хватался одной рукой за свой носъ, а другой -- за носъ своего учителя, какъ-бы для того, чтобы убѣдиться, который изъ нихъ длиннѣе. Мардохей при этомъ нисколько не сердился на своего ученика, а, наоборотъ, съ удовольствіемъ прислушивался къ его словамъ, радуясь тому, что онъ ихъ такъ безошибочно произноситъ.
Но иногда мальчику это показывалось слишкомъ скучнымъ, и онъ соскакивалъ съ колѣнъ учителя, бросался на полъ, скакалъ на одной ногѣ, ходилъ на четверенкахъ, ползалъ на животѣ -- и въ такомъ видѣ продолжалъ пищать и визжать, коверкая стихи, которые были написаны когда-то Мардохеемъ кровью его сердца. Но вдохновенный учитель, съ терпѣніемъ пророка прощалъ ему всѣ эти шалости, и на слѣдующій день снова усаживалъ его къ себѣ на колѣни, снова читалъ ему вслухъ то, что легло его мозгъ и волновало его сердце, думая въ душѣ: "Можетъ быть, настанетъ день, когда онъ пойметъ смыслъ заученныхъ словъ и послѣдуетъ за тѣмъ, чему они учатъ. Такъ бываетъ и съ цѣлыми народами".
Маленькому Якову все это чрезвычайно нравилось, тѣмъ болѣе, что, по окончаніи урока, онъ могъ грозными тирадами ново-еврейской поэзіи до слезъ запугивать своихъ маленькихъ сестеръ и обращать въ бѣгство громаднаго кота. Мардохей все терпѣливо переносилъ и попрежнему продолжалъ свои странные уроки, пока одно неожиданное обстоятельство не положило имъ конецъ.
Однажды Мардохей читалъ ему вслухъ отрывокъ изъ одной своей поэмы; чахоточный голосъ его дрожалъ отъ волненія сильнѣе обыкновеннаго, когда онъ декламировалъ еврейскіе стихи приблизительно слѣдующаго содержанія;
Прочь забвеніе, изсушающее сердце!
Прочь елей и вино изъ виноградниковъ враговъ:
Пустынна и одинока гора Нево;