ГЛАВА XXXVIII.
Способность предвидѣнія есть, въ сущности, вопросъ спорный, но стремленія и желанія нѣкоторыхъ людей принимаютъ иногда опредѣленную форму живыхъ образовъ; дѣло, которое они только подготовляютъ, часто является передъ ними уже совершеннымъ; событіе, желаемое или, наоборотъ, внушающее страхъ, облекается въ реальную дѣйствительность.
Это, однако, не значитъ, что они совершенно лишены способности логически мыслить. Есть такія богато одаренныя натуры, въ которыя внѣшнія впечатлѣнія такъ-же легко проникаютъ, какъ въ стовратныя Ѳивы. Правда, мы привыкли смотрѣть на крайнихъ мечтателей, какъ на экземпляры низшей породы.. Но развѣ маленькія животныя, тѣ, которыя легко спрячутся въ перчаткѣ, не единокровные братья огромнымъ четвероногимъ? Мы часто видимъ маленькихъ людишекъ, громко провозглашающихъ себя "патріотами", не понимая смысла этого великаго слова. А, такъ называемые, писатели, властители думъ! Спасутъ-ли ихъ отъ Страшнаго Суда ихъ многотомныя писанія, которыя часто бываютъ такъ-же пусты, какъ и ихъ творцы?
Къ подобнымъ мечтателямъ, которые, однако, бываютъ иногда не менѣе трезвы и логичны, чѣмъ самые разсчетливые торгаши, принадлежалъ и Мардохей, сразу поразившій Деронду, какъ любопытная загадка. Но интересъ, возбужденный въ молодомъ человѣкѣ этимъ чахоточнымъ евреемъ, очевидно, пламеннымъ изслѣдователемъ одной изъ вѣтвей человѣческаго знанія, который подобно Спинозѣ, снискивалъ себѣ пропитаніе какимъ-нибудь скромнымъ заработкомъ, не шелъ далѣе смутнаго, неопредѣленнаго любопытства, такъ-какъ стремленія его не отвѣчали какой-либо опредѣленной идеѣ занимавшей Деронду.
Встрѣча съ нимъ произвела, однако, совершенно иное впечатлѣніе на Мардохея. Впродолженіи многихъ лѣтъ чувствуя постоянный упадокъ своихъ физическихъ силъ и испытывая умственное одиночество, онъ пламенно желалъ найти какое-нибудь юное существо, которому могъ-бы передать всѣ сокровища своего ума, найти душу, настолько близкую, чтобъ она въ состояніи была продолжать великую работу его краткой, страдальческой жизни. Весь запасъ свѣтлыхъ иллюзій, обыкновенно отличающій чахоточнаго больного, былъ сосредоточенъ въ Мардохеѣ не на физическомъ желаніи возстановить свое я, а на пламенномъ стремленіи воскреснуть въ лицѣ другого,-- стремленіи, первоначально выросшемъ изъ мрачнаго разочарованія и постепенно превратившемся въ надежду, даже въ увѣренность.
Постоянно изучая физіономію людей съ одной неизмѣнной цѣлью, онъ, наконецъ, опредѣлилъ себѣ ясно то, чего искалъ. Изслѣдуя тайныя причины неудачъ и преградъ, встрѣченныхъ имъ на своемъ пути, онъ пришелъ къ тому убѣжденію, что этотъ подозрѣваемый, высшій человѣкъ долженъ былъ представлять совершенный съ нимъ контрактъ. Обладая всѣми элементами, необходимыми для сочувствія дѣлу Мардохея, такой еврей, образованный, нравственно развитый, съ пламенной энергіей и живой воспріимчивостью, долженъ былъ, вмѣстѣ съ тѣмъ, отличаться физической красотой и здоровьемъ, быть изящнымъ человѣкомъ, привыкшимъ къ свѣтскому обществу, одареннымъ живымъ краснорѣчіемъ, свободнымъ отъ лишеній и нищеты. Такому человѣку надлежало доказать во-очію, что блескъ и величіе доступны и евреямъ, а не оплакивать судьбу своего, народа, погибающаго среди нищеты и рабскаго безсилія, съ отличительной печатью отверженной рассы на лицѣ, какую носилъ на себѣ Мардохей.
Составивъ въ своемъ умѣ идеалъ отыскиваемаго человѣка, Мардохей часто бродилъ по картиннымъ галлереямъ, англійскимъ и заграничнымъ, стараясь найти дорогой ему образъ въ благороднѣйшихъ и возвышеннѣйшихъ типахъ человѣческой красоты, доступной еврейской рассѣ. Но эти прогулки всегда оканчивались только разочарованіемъ, потому что очень мало такихъ знаменитыхъ картинъ, на которыхъ изображено юное, красивое, величественное лицо, мыслящее и способное на какой-бы то-ни было подвигъ. Многіе посѣтители еще до сихъ поръ помнятъ его истощенную фигуру и впалые глаза, горѣвшіе какимъ-то страннымъ блескомъ, когда онъ стоялъ передъ какой-нибудь картиной, останавливавшей на себѣ его вниманіе. Онъ носилъ обыкновенно суконную шапку, оттороченную мѣхомъ, которую ни одинъ физіономистъ-художникъ не посовѣтовалъ-бы ему снять. Но посѣтители смотрѣли на него, какъ на нѣсколько страннаго еврея, по всей вѣроятности, торгующаго старыми картинами, и Мардохей, когда замѣчалъ на себѣ эти взгляды, прекрасно понималъ, какое впечатлѣніе онъ производитъ на зрителей.
Горькій опытъ доказалъ ему, что къ идеямъ человѣка въ. рубищѣ относятся съ недовѣріемъ, если ихъ, подобно Петру-Пустыннику, не возвѣщать народу посредствомъ колокольнаго звона. Но этотъ еврей былъ слишкомъ уменъ и благороденъ для того, чтобы приписывать свое духовное одиночество исключительно предразсудкамъ другихъ: онъ понималъ, что нѣкоторыя стороны его характера способствовали этому не въ меньшей степени,-- и, потому-то, въ его воображеніи такъ властно и прочно занялъ мѣсто образъ того другого, неизвѣстнаго, олицетворявшаго собой цвѣтущую жизнь, который по представленію каббалистовъ, долженъ былъ появиться для усовершенствованія человѣчества и для того, чтобы воспринять все продуманное и прочувствованное имъ за всю его угасающую жизнь. Сокровенныя думы его сердца (этотъ странный оборотъ здѣсь вполнѣ умѣстенъ) казались ему слишкомъ тѣсно связанными съ жизнью, чтобъ онѣ могли исчезнуть безслѣдно не имѣя будущности, и, по мѣрѣ того какъ образъ этотъ, созрѣвалъ въ его мозгу, любовь къ нему, созерцательная и благодарная, все болѣе и болѣе росла въ его душѣ. Сосредоточивая всѣ свои мысли на одномъ этомъ предметѣ, Мардохей, наконецъ, дошелъ до того, что въ области его фантазіи этотъ идеальный юноша уже представлялся ему медленно приближающимся къ нему изъ голубой дали, озаренный золотистыми лучами восходящаго или заходящаго солнца.
Мардохей очень любилъ нѣкоторыя красивыя мѣста Лондона, и во время заката или восхода солнца онъ часами простаивалъ на какомъ нибудь мосту, съ интересомъ слѣдя за кипучею дѣятельностью города. Даже когда онъ сидѣлъ согнувшись надъ работой, онъ изъ своего окна смотрѣлъ на. черныя крыши и разбитыя окна сосѣднихъ домовъ, а мысленно уносился далеко, туда, гдѣ горизонты шире, гдѣ небосвѣтлѣе, и въ такія минуты черты долго жданнаго воскресителя возставали передъ нимъ особенно живо. Въ чертахъ, этихъ свѣтились: молодость, красота, разумъ, достоинство, словомъ -- все то, что сохранилось въ его воспоминаніяхъ о лицахъ, которыя онъ видѣлъ среди евреевъ Голландіи и Богеміи. Онъ мечталъ о немъ, какъ мечтаетъ дѣвушка освоемъ будущемъ возлюбленномъ, со страстнымъ желаніемъ олицетворить себя въ немъ и слиться съ нимъ. Видѣніе превратилось для него въ товарища и собесѣдника, съ которымъ онъ дѣлился мыслями не только на яву, но и во снѣ, въ томъ легкомъ снѣ, про который можно сказать: "я сплю, но сердце мое бодрствуетъ", когда тривіальныя событія вчерашняго дня переплетаются съ планами далекаго будущаго.
Въ послѣднее время жажда воплотить въ другомъ существѣ свою идеальную жизнь становилась въ немъ все тревожнѣе и пламеннѣе, по мѣрѣ того, какъ яснѣе приближалась минута его физической смерти. А между тѣмъ, преемникъ еще не явился, преемникъ, который спасъ-бы трудъ Мардохея отъ забвенія и предоставилъ-бы ему подобающее мѣсто въ наслѣдіи родного народа.