Онъ не хотѣлъ сказать: "я надѣюсь, что вы не ошиблись:", потому что слово "ошиблись" -- было-бы слишкомъ ужаснымъ въ эту минуту.
-- Но тайныя причины, побудившія меня обратиться къ вамъ, относятся еще къ тому времени, когда я еще былъ молодъ и учился въ далекой странѣ. Уже въ то время меня посѣтили мои излюбленныя идеи и потому только, что я былъ еврей. Я долженъ былъ ихъ осуществить потому, что я былъ еврей и чувствовалъ, какъ во мнѣ бьется сердце моего народа. Онѣ наполнили всю мою жизнь, я вновь родился на Божій свѣтъ вмѣстѣ съ ними. Я смотрѣлъ на біеніе своего сердца, на эти руки, (онъ съ паѳосомъ ударилъ себя въ грудь и вытянулъ свои блѣдныя, исхудалыя руки), на сонъ и пробужденіе, на пищу, которой поддерживалъ свое тѣло, на прекрасные виды, услаждавшіе мои взоры; я смотрѣлъ на все это, какъ на масло, поддерживающее во мнѣ священный огонь. Но, какъ путникъ въ пустынѣ, я начерталъ свои мысли на пустынныхъ скалахъ и, прежде, чѣмъ я могъ исправить свою ошибку, пришли заботы, трудъ, болѣзнь и заковали меня въ желѣзныя цѣпи, разъѣдающія душу. Тогда я спросилъ себя:-- какъ могу я спасти свое духовное чадо отъ разложенія, которому подвергается мое бренное тѣло?
Мардохей замолчалъ, чтобы перевести духъ. Онъ хотѣлъ, чтобы его волненіе нѣсколько улеглось. Деронда не смѣлъ произнести ни слова: воцарившаяся въ комнатѣ благоговѣйная тишина казалась ему лучшимъ отвѣтомъ на эти слова, вырвавшіяся изъ самой глубины разбитой души.
-- Но вы, можетъ быть,--продолжалъ Мардохей -- принимаете меня за невѣжественнаго мечтателя, повторяющаго старыя идеи, не зная даже, что онѣ устарѣли, за человѣка, никогда неприкасавшагося къ великому источнику человѣческаго знанія? Нѣтъ, Англія только родина моего бреннаго тѣла, а моя настоящая жизнь началась въ Голландіи, у ногъ брата моей матери, ученаго раввина. Послѣ его смерти я учился въ Гамбургѣ и Геттингенѣ, усваивая болѣе широкій взглядъ на мой народъ и знакомясь со всѣми отраслями науки. Я былъ молодъ, свободенъ и не зналъ бѣдности, потому что съ дѣтства научился ремеслу. И я говорилъ себѣ:-- ничего, если моя судьба будетъ судьбой Іешуи-бенъ-Хананьи, который, послѣ разрушенія нашего храма добывалъ себѣ хлѣбъ, дѣлая иголки, между тѣмъ, какъ въ молодости онъ пѣлъ въ храмѣ, навсегда сохранивъ воспоминаніе о быломъ величіи! Я говорилъ себѣ:-- пусть мое тѣло живетъ въ бѣдности, пусть руки огрубѣютъ въ работѣ, но пусть душа моя останется храмомъ воспоминаній, гдѣ будутъ храниться сокровищницы знаній и гдѣ святая святыхъ есть -- надежда. Я посѣтилъ всѣ главнѣйшіе наши центры въ Германіи и ясно сознавалъ свою цѣль въ жизни. Про меня говорили: "онъ питается мечтами", и я не спорилъ, потому что мечты созидаютъ и двигаютъ міръ.
Мардохей замолчалъ, и Деронда понялъ, что это молчаніе есть ожиданіе надежды.
-- Будьте справедливы ко мнѣ -- сказалъ Деронда -- и повѣрьте, что у меня даже въ мысляхъ не было принять ваши слова, какъ бредъ мечтателя! Я слушаю васъ безъ всякихъ предубѣжденій, чтобы распознать истину. Въ своей жизни я уже не разъ пережилъ такія событія, которыя заставляли меня интересоваться исторіей духовнаго предназначенія, которое люди добровольно принимаютъ на себя въ юные годы.
-- Духовное предназначеніе?-- повторилъ Мардохей,-- это родилось въ моей душѣ еще въ дѣтствѣ. Моя душа жила среди людей, воскресившихъ въ средніе вѣка древній нашъ языкъ и соединившихъ философію язычниковъ съ вѣрою нашихъ отцовъ. Она витала въ Испаніи и Провансѣ, вступала въ ученые споры съ Ибнъ-Эзрой и Іегудой Галеви, внимала воинственнымъ кликамъ крестоносцевъ и воплю преслѣдуемаго израиля. А когда языкъ моей души заговорилъ, то полилась та древняя рѣчь, которую они оживили своею кровью, страданіями и пламеннымъ стремленіемъ найти снова центръ для своей обездоленной націи!
-- Вы писали исключительно на еврейскомъ языкѣ?-- спросилъ Деронда.
-- Да,-- отвѣтилъ Мардохей печально;-- въ юности я углубится въ эту одинокую пустыню, не чувствуя, что она -- пустыня. Вокругъ меня были ряды великихъ мертвецовъ, и они меня слушали. Но вскорѣ я увидѣлъ, что живые отворачиваются отъ меня. Въ началѣ жизнь рисовалась мнѣ безконечно долгой, и я говорилъ себѣ: "нужно призвать на помощь терпѣніе, это неотъемлемое наслѣдіе нашего многострадальнаго народа!" Главное,-- это пустить ростки тамъ, гдѣ другіе сѣятели отчаялись дождаться какихъ-либо всходовъ. Но Предвѣчный судилъ иначе: я долженъ былъ согнуться подъ ярмомъ, угнетающимъ родъ людской, рожденный отъ женщины. Семейныя обязанности оторвали меня отъ дѣла, я долженъ былъ заботиться не объ одномъ себѣ. Снова я былъ одинокъ, а ангелъ смерти уже задѣлъ меня своимъ крыломъ; но я не оставилъ своего дѣла, я просилъ выслушать меня и помочь. Я обращался со своею рѣчью къ вліятельнымъ, знатнымъ и богатымъ евреямъ, но никто не хотѣлъ меня слушать. Меня упрекали въ ереси. Мнѣ давали маленькія суммы, словно милостыню,-- и нѣтъ ничего удивительнаго: я выглядѣлъ нищимъ и носилъ съ собой только маленькую связку еврейскихъ рукописей. Я говорилъ, что наши высшіе наставники совращаютъ насъ съ истиннаго пути. Ученый и купецъ одинаково были слишкомъ заняты для того, чтобы выслушать меня; одно презрѣніе было ихъ отвѣтомъ.-- Одинъ, наприм., сказалъ: "книга Мормона не годится на еврейскомъ языкѣ, и, если вы хотите поучать ученыхъ, то сомнительно, чтобъ они могли у васъ чему-нибудь научиться," -- и въ этомъ -- увы!-- правда была на ихъ сторонѣ!...
Послѣднія слова прозвучали у Мардохея горькой ироніей.