-- По крайней мѣрѣ, евреи не отстали ни отъ какой другой націи въ самохвальствѣ, и, если они погибли, то, во всякомъ случаѣ, не отъ излишней скромности -- замѣтилъ Лилли.
-- О! хвастаются одинаково всѣ націи,-- сказалъ Миллеръ.
-- Конечно,-- есть даже такіе самохвалы, вмѣшался Пошъ,-- которые иначе и не изъясняются, какъ только на языкѣ Священнаго. Писанія.
-- Какъ-бы то ни было,-- прибавилъ Лилли,-- и какую-бы пользу евреи не принесли въ прошломъ -- это народъ отпѣтый. Они представляютъ изъ себя типъ упорной преданности мертвой старинѣ. Они могутъ выказывать хорошія способности, взявшись за проведеніе какихъ-нибудь возвышенныхъ идей, но, какъ нація, они больше развиваться не могутъ.
-- Это неправда!-- крикнулъ Мардохей съ прежней энергіей;-- покажите мнѣ другой народъ, для котораго религія, законъ и нравственная жизнь составляютъ нѣчто единное, который сохранялъ и развивалъ свое духовное наслѣдіе во время самыхъ жестокихъ преслѣдованій! Разсказываютъ про одного римлянина, что онъ спасъ свою рукопись, держа ее въ зубахъ въ то время, какъ переплывалъ черезъ рѣку. Нашъ народъ совершилъ гораздо большій подвигъ. Онъ геройски защищалъ свое мѣсто среди націй; когда у него отрубили руки, онъ ухватился зубами за свою землю, но, увидѣвъ, что соха прошла тамъ, гдѣ стоялъ его храмъ, онъ сказалъ себѣ: "Духъ мой живъ и я сохраню его!.. Духъ нашъ живъ!.. Сдѣлаемъ-же изъ него долговѣчное убѣжище, долговѣчное потому, что онъ обладаетъ способностью передвиженія и можетъ сохраняться изъ поколѣнія въ поколѣніе; еще не рожденные на свѣтъ Божій, внуки наши будутъ знать наше прошлое и не потеряютъ надежды на будущее, надежды, основанной на незыблемомъ фундаментѣ!" -- Такъ они говорили, такъ они и дѣйствовали; хотя ихъ часто душили безъ воздуха, хотя они часто валялись, тяжело израненные, посреди груды такихъ-же несчастныхъ, какъ и они. Эта разсѣянная по всему свѣту нація была новой Филипіей, разрабатывавшей природныя богатства древней Греціи и дарившей ихъ потомъ всему міру. Нашъ національный духъ стремился къ движенію, а не къ затворничеству,-- и въ то время, когда язычники говорили:-- "все ваше, это наше и больше вамъ не принадлежитъ", въ то время, какъ они безграмотно читали наши письмена или превращали пергаментъ, на которомъ онѣ были начертаны, въ подошвы для своей развращенной, жестокой арміи,-- наши учители трудились надъ ихъ толкованіемъ!.. Но мы, подобно песку, были разсѣяны по земному шару, мы гнулись подъ тяжестью гнета; изгнанниками жили мы между грубыми людьми, среди которыхъ, подъ конецъ, утратили даже сознаніе возвышенной миссіи нашего народа: мы знали о ней столько-же, сколько наши отцы, во времена римскихъ преслѣдованій знали о солнцѣ, когда сидѣли въ темныхъ погребахъ и только потому, что свѣчи горѣли тусклѣе, догадывались о наступленіи дня. Преслѣдуемые, какъ бѣшеныя собаки, евреи возбудили къ себѣ общую зависть своимъ умомъ и богатствомъ; они усвоили себѣ всѣ высшія знанія и распространяли ихъ повсюду!.. Но они были разсѣяны по всѣмъ самымъ дикимъ странамъ и подвергались самымъ ужаснымъ жестокостямъ!..
Мардохей всталъ со своего стула у камина, и остановился, опираясь спиною на выступавшій карнизъ. Лицо его было блѣдно, глаза горѣли, а голосъ звѣнѣлъ, какъ никогда.
-- Вы говорите -- началъ онъ далѣе,-- что еврейская толпа невѣжественна, суевѣрна; но въ какомъ-же языческомъ народѣ нѣтъ невѣжественной толпы? Они издѣваются надъ еврейскимъ невѣжественнымъ соблюденіемъ обрядовъ, но не болѣе-ли вредно невѣжество безъ всякихъ обрядовъ, когда оно признаетъ только хитрость и жадность лисицы, для которой законъ -- западня и лай охотничьей собаки? Среди разсѣянной въ трехъ частяхъ свѣта невѣжественной массы, исповѣдующей Божественное единство и исполняющей всѣ наши обряды, душа іудаизма жива. Возстановите органическій центръ еврейскаго народа, дайте внѣшнюю форму тому единству, которое сохранило его религію,-- и нашъ разсѣянный повсюду народъ, имѣя отечество и свою національную политику, возвыситъ свой голосъ наравнѣ со всѣми народами востока и запада. Когда все это исполнится, то пламя жизни снова воскреситъ омертвѣвшіе члены израильскаго организма и суевѣріе исчезнетъ не отъ позорнаго отступничества, а лучезарнаго блескавеликихъ событіи, расширяющихъ человѣческую душу и оживляющихъ человѣческую мысль!
Голосъ Мардохея дошелъ до полушепота, но при вдохновенномъ блескѣ его глазъ онъ нисколько не утратилъ своей поразительной силы. Его необыкновенное волненіе, очевидно, происходило отъ присутствія Деронды, къ которому, собственно, онъ и обращался со своей пламенной рѣчью, хотя, конечно, его подстрекало и хорошо извѣстное ему равнодушіе другихъ слушателей. Это обращеніе къ Дерондѣ, имѣло для него смыслъ торжественнаго завѣщанія, и это придавало Мардохею особенную необыкновенную силу.
Онъ не смотрѣлъ на Деронду; онъ никого не видѣлъ и, еслибъ его въ эту минуту ударили, онъ, по всей вѣроятности, не замѣтилъ-бы этого.
Опять Дерондѣ пришли на умъ слова:-- "вы должны лелѣять мои надежды, видѣть цѣль, которую, я указываю, видѣть славу тамъ, гдѣ я ее вижу",-- и онѣ овладѣли имъвъ ту минуту съ новой силой. Передъ нимъ стоялъ бѣднякъ, котораго никто не зналъ, больной, чувствующій близость своей смерти, но живущій еще жизнью невидимаго прошлаго и туманнаго будущаго, заботящійся о своей личной судьбѣ лишь постольку, поскольку она могла содѣйствовать осуществленію добра, плодами котораго онъ никогда не воспользуется, чье солнце ни разу его не согрѣетъ и которому онъ отдалъ, весь жаръ своего израненнаго сердца!