Произнеся шопотомъ послѣднія слова, Мардохей поникъ головой и закрылъ глаза. Всѣ молчали. Эти мысли, собственно, не были для нихъ новы, но никогда еще Мардохей не излагалъ ихъ съ такимъ пламеннымъ одушевленіемъ, какъ въ этотъ вечеръ. До сихъ поръ онъ, говоря объ этомъ предметѣ, призывалъ всегда на борьбу другйхъ, самъ оставаясь безучастно. Тутъ-же, благодаря присутствію Деронды, онъ впервые заговорилъ такъ, какъ будто онъ и самъ готовъ ринуться въ бой, отъ котораго зависѣла судьба всего его народа.
Онъ замолчалъ и въ изнеможеніи опустился на стулъ, устремивъ свой вдохновенный, лучистый взоръ куда-то вдаль, очевидно, вслѣдъ за своими воспоминаніями. Поставить новую тему для обсужденія никому не хотѣлось, и члены маленькаго клуба быстро разоишись одинъ за другимъ, попрощавшись съ Мардохеемъ, который, повидимому, ничего не замѣчалъ, по прежнему оставаясь въ какомъ-то забытьѣ
ГЛАВА XLIII.
Оставшись вдвоемъ съ Мардохеемъ, Деронда не хотѣлъ нарушить его спокойствія, пока онъ самъ не очнется. Когда-же онъ открылъ глаза, то взглянулъ на молодого человѣка не съ удивленіемъ, а со спокойной радостью. Деронда молча пододвинулъ къ нему свой стулъ.
-- По теоріи каббалы -- началъ Мардохей слабымъ голосомъ,-- души умершихъ воплощаются въ новыя тѣла для большаго ихъ усовершенствованія; освободившись отъ пришедшаго въ ветхость тѣла, душа можетъ присоединиться къ другой, сродственной, нуждающейся въ ней, душѣ для общаго совершенствованія и совмѣстнаго исполненія своей земной задачи. Когда моя душа освободится отъ этого изнуреннаго тѣла, то она присоединится къ вашей и совершитъ предназначенное ей дѣло.
Мардохей умолкъ, и Деронда, чувствуя, что онъ ждетъ сочувственнаго отвѣта, произнесъ:
-- Все, что я могу по совѣсти сдѣлать для васъ, я сдѣлаю.
-- Знаю,-- отвѣтилъ Мардохей со спокойной увѣренностью,-- вы вполнѣ раздѣляете мои идеи и вѣрите въ ихъ исполненіе, тогда какъ другіе только насмѣхаются. Вы будете продолжать мою жизнь съ той минуты, когда она внезапно прервется -- продолжалъ онъ послѣ минутнаго молчанія.-- Я припоминаю себя въ одинъ памятный день моей жизни. Утреннее солнце заливало лучезарнымъ свѣтомъ набережную Тріеста. Греческій корабль, на которомъ я отправлялся въ Бейрутъ, въ качествѣ приказчика у одного купца, долженъ былъ выйти въ море черезъ часъ. Я былъ тогда молодъ, здоровъ, дышалъ легко. У меня была легкая, юношеская походка, я могъ переносить всякія лишенія, по цѣлымъ днямъ ничего не ѣсть и спать на голой землѣ; я обвѣнчался съ бѣдностью и любилъ ее, ибо она давала мнѣ свободу. Въ первый разъ тогда я увидѣлъ востокъ; душа моя расцвѣла и, стоя на набережной, тамъ, гдѣ земля, казалось, испускала свѣтъ, я почувствовалъ, какъ меня подхватили мягкія волны новой, прекрасной жизни, и мое короткое существованіе, въ виду окружавшей меня безконечности, показалось мнѣ такимъ блѣднымъ, незамѣтнымъ, что я какъ-бы пересталъ его ощущать. Я говорилъ себѣ: "пойду на востокъ, увижу тамъ землю и людей, чтобъ потомъ проводить свои идеи сознательнѣе, пламеннѣе". Я находился въ какомъ-то восторженномъ состояніи, и сердце мое ликовало. Стоя на берегу, я поджидалъ своего товарища, какъ вдругъ онъ, подошелъ ко мнѣ и сказалъ: "Эзра, я былъ на почтѣ, и вотъ тебѣ письмо".
-- Эзра!-- воскликнулъ Деронда внѣ себя отъ изумленія.
-- Да,-- Эзра,-- отвѣтилъ Мардохей, совершенно углубившись въ свои воспоминанія;-- я ожидалъ письма отъ матери, съ которой былъ постоянно въ перепискѣ. Я распечаталъ конвертъ, и первыя слова, жгучій вопль о помощи, возвратили меня съ небесъ на землю... "Эзра, сынъ мой!.."