Мардохей остановился, и Деронда, затаивъ дыханіе, ожидалъ продолженія его разсказа. Странная, невѣроятная мысль блеснула у него въ головѣ.
-- О моей матери,-- продолжалъ Мардохей -- можно было сказать; "И дѣти ея вѣчно ее благословляли". Къ ней могли относиться слова нашего великаго учителя, который при шумѣ шаговъ своей матери вставалъ и говорилъ:-- "Величіе Предвѣчнаго приближается къ намъ"!-- И это письмо было крикомъ ея наболѣвшаго сердца, сердца матери, у которой похитили ея малютку.-- У нея было много дѣтей, но всѣ перемерли, кромѣ меня, старшаго, и младшей дочери, составлявшей всю ея надежду. "Эзра, сынъ мой,-- писала она,-- отецъ укралъ ее и увезъ; они никогда не возвратятся"!.. Моя судьба -- была судьба всего израиля. За грѣхъ отца, душа моя подвергалась неволѣ, и я долженъ былъ отказаться отъ своего святого дѣла. Существо, давшее мнѣ жизнь, находилось въ одиночествѣ, въ нищетѣ, въ несчастьи. Я отвернулся отъ свѣтлаго, теплаго юга и снова отправился на мрачный сѣверъ. Время было холодное; въ дорогѣ я переносилъ всевозможныя лишенія, чтобъ сохранить для матери послѣднія свои деньги. Подъ конецъ путешествія, я провелъ одну ночь подъ открытымъ небомъ, на снѣгу, и съ тога времени началась моя медленная смерть. Но, поселившись съ матерью, я долженъ былъ работать. Кредиторы отца все у нея отобрали, и здоровье ея было совершенно разстроенно горемъ о своемъ пропавшемъ ребенкѣ. Часто по ночамъ я слыхалъ, какъ она плакала, и я, вставая, молился съ нею вмѣстѣ, чтобъ милосердное небо спасло Миру отъ несчастія.
-- Миру!-- переспросилъ Деронда, желая убѣдиться, не обмаяывалъ-ли его слухъ;-- вы сказали: Миру?
-- Да, такъ звали мою маленькую сестру.
-- Вы никогда не имѣли о ней извѣстій? -- спросилъ Деронда какъ можно спокойнѣе.
-- Никогда! Я до сихъ поръ не знаю, услышана-ли наша молитва и спасена-ли Мира отъ несчастія, или нѣтъ? Сила нечестивыхъ велика; она отравила мою жизнь и довела до могилы мать. Послѣ четырехлѣтнихъ страданій, она умерла, и я остался одинъ среди нищеты и болѣзни. Впрочемъ, что объ этомъ говорить? Теперь все прошло,-- прибавилъ Мардохей, смотря на Деронду съ радостной надеждой чахоточнаго больного.-- Мое дѣло будетъ окончено другимъ,-- и тѣмъ лучше. Я буду жить въ васъ.
Съ этими словами онъ судорожно сжалъ руку Деронды, сердце котораго сильно забилось. Неожиданное открытіе, что Мардохей -- братъ Миры, придало его страннымъ отношеніямъ къ чахоточному еврею особенную нѣжность. Но онъ молчалъ, боясь открыть Мардохею, въ его возбужденномъ состояніи, что его сестра жива и, по своей чистотѣ вполнѣ достойна его.
-- Пойдемте отсюда, я не могу болѣе говорить,-- проговорилъ послѣ продолжительнаго молчанія Мардохей, и Деронда проводилъ его до лавки Когана, гдѣ они молча разстались, еще разъ пожавъ другъ другу руки.
Деронда теперь чувствовалъ въ одно и то-же время, и радость, и безпокойство: онъ радовался, что отысканъ братъ Миры, вполнѣ достойный ея, и безпокоился о томъ, какъ открыть тайну обоимъ и какія принять предварительныя мѣры? Наконецъ, онъ чувствовалъ, что встрѣча Миры съ братомъ было-бы для него началомъ вѣчной разлуки съ нею. Относительно чувствъ Миры къ брату, онъ ни мало не сомнѣвался и былъ увѣренъ, что она вполнѣ пойметъ величіе Мардохея. Да, величіе: этимъ, именно, словомъ Деронда опредѣлялъ впечатлѣніе, произведенное на него Мардохеемъ.
Онъ думалъ о томъ, что этотъ чахоточный, еврейскій рабочій въ изношенной одеждѣ, изъ милости, живущій въ домѣ торгаша высказывающій свои завѣтныя мысли передъ людьми, непридающими имъ никакого значенія, какъ бы ни правильны были по временамъ его сужденія, содержитъ въ себѣ всѣ элементы величія: умъ, сознательно, широко обобщающій судьбы человѣчества, чуткую совѣсть и любящее, отзывчивое сердце; способность, не оглядываясь, твердо идти къ намѣченной цѣли, цѣли всѣхъ своихъ стремленій, результаты которыхъ скажутся только въ отдаленномъ будущемъ, и, наконецъ, незамѣтный для другихъ героизмъ, заставившій его, по одному зову сыновняго долга, бросить любимое дѣло и окунуться въ житейскія дрязги нищеты и лишеній.