-- Прости меня, Гвендолина!
Помилованіе преступницѣ было даровано съ удивительной быстротой, потому что Гвендолина желала какъ можно скорѣе изгладить изъ своей памяти и изъ памяти другихъ этотъ фактъ, обнаружившій ея склонность къ страху. Ее очень удивляли эти временные припадки слабости или безумія, составлявшіе столь рѣзкое исключеніе въ ея нормальной жизни; а въ настоящемъ случаѣ ей было досадно, что ея безпомощный страхъ обнаружился не, какъ всегда, въ тѣсномъ кругу семейства, а при многочисленномъ обществѣ. Идеальная женщина, по ея мнѣнію, должна быть смѣла въ словахъ и отважно идти на-встрѣчу всѣмъ опасностямъ, нравственнымъ и физическимъ; хотя ея практическая жизнь и не достигла такого идеала, но это противорѣчіе происходило, повидимому, отъ мелочной, будничной обстановки той узкой арены, на которой дѣйствуетъ современная двадцатилѣтняя дѣвушка, неимѣющая возможности думать о себѣ иначе, какъ о барышнѣ, и въ положеніи, строго соотвѣтствующемъ правиламъ приличія. Гвендолина не сознавала другихъ узъ и сдерживающихъ нравственныхъ принциповъ; что-же касается религіи, то она всегда довольно холодно относилась ко всему, что представлялось ей подъ формой религіозныхъ обрядовъ и богословскаго изложенія, подобно тому, какъ многіе питаютъ нерасположеніе къ ариѳметикѣ и веденію счетовъ. Религія не пугала ее, но и не манила къ себѣ, такъ что молодая дѣвушка никогда не спрашивала себя, религіозна-ли она или нѣтъ, какъ ей никогда не приходило въ голову изслѣдовать вопросъ о системѣ колоніальной собственности, хотя она знала, что состояніе ея семейства нанаходится въ бумагахъ, обезпеченныхъ собственностью въ колоніяхъ. Всѣ эти факты она сознавала въ глубинѣ своей души и готова была о нихъ заявить публично. Но она сама неохотно признавала и желала-бы скрыть отъ другихъ свою склонность къ припадкамъ страха. Ей было стыдно вспомнить, какъ страхъ нападалъ на нее при неожиданномъ сознаніи своего одиночества, напримѣръ, когда она гуляла одна и вдругъ происходила быстрая перемѣна въ освѣщеніи. Одиночество, среди безграничной природы, наполняло ее какимъ-то неопредѣленнымъ чувстомъ; ей казалось, что ее окружалъ безпредѣльный міръ, среди котораго она была ничто, обреченная на мучительное бездѣйствіе. Скудныя астрономическія свѣдѣнія, почерпнутыя въ школѣ, иногда уносили ее такъ далеко, что по всему ея тѣлу пробѣгала лихорадочная дрожь; но, какъ только къ ней присоединялся кто-нибудь, она тотчасъ-же возвращалась къ своему прежнему состоянію и снова признавала себя въ томъ родномъ ей мірѣ, гдѣ ея воля была всемогуща. Въ присутствіи человѣческихъ глазъ и ушей, она всегда сохраняла свою самоувѣренность и чувствовала себя способной завоевать весь міръ.
Всѣ окружавшіе ее, начиная съ матери, объясняли эти припадки слабости или страха впечатлительностью ея нервовъ; но такое объясненіе необходимо было согласовать съ ея обычнымъ холоднымъ равнодушіемъ и рѣдкимъ самообладаніемъ. Теплота -- великій двигатель въ природѣ, но для объясненія всѣхъ физическихъ явленій одной теплотой требуется обширное знаніе ихъ соотношеній и контрастовъ; тоже самое можно сказать и относительно объясненія человѣческаго характера, впечатлительностью натуры. Но кто, питая любовь къ такому прелестному существу, какъ Гвендолина, не былъ-бы склоненъ принять всякую встрѣчающуюся въ ней особенность за признакъ превосходства ея натуры?
Такъ и Рексъ, послѣ представленія Герміоны, вынесъ окончательное убѣжденіе, что она была преисполнена чувства и должна не только скорѣе отвѣчать на пламенную любовь, но и любить лучше другихъ дѣвушекъ. Онъ широкой грудью вдыхалъ въ себя весну любви и, взмахнувъ крыльями юности, началъ парить въ небесахъ.
ГЛАВА VII.
Первымъ признакомъ подготовлявшейся грозы, какъ это всегда бываетъ, было бѣлое, прозрачное облачко, только рельефнѣе выставлявшее блестящую синеву неба. Анна знала тайну Рекса, хотя онъ въ первый разъ въ жизни не высказывалъ ей своихъ мыслей, довольствуясь тѣмъ, что она ихъ отгадывала. Въ первый разъ также Анна не говорила ему прямо своего мнѣнія; быть можетъ, ей было больно, что онъ полюбилъ другую больше, чѣмъ любилъ ее, но это эгоистичное чувство совершенно стушевывалось передъ безпокойствомъ о его судьбѣ. Анна восхищалась своей двоюродной сестрой, всегда искренно говорила; "Гвендолина очень добра ко мнѣ", и считала въ порядкѣ вещей подчиняться всѣмъ ея желаніямъ, но она смотрѣла на нее со страхомъ и недовѣріемъ, какъ на прекраснаго, удивительнаго, но таинственнаго звѣрька, который могъ нѣжно проглотить всѣхъ маленькихъ, любимыхъ ею существъ. Она съ грустью сознавала, что Гвендолина никогда не полюбитъ Рекса. Все, къ чему Анна питала любовь и уваженіе, возбуждало только холодное равнодушіе въ Гвендолинѣ, такъ что гораздо легче было предположить, что гордая красавица станетъ издѣваться надъ Рексомъ, чѣмъ полюбитъ его. Къ тому-же она всегда мечтала сдѣлаться чѣмъ-то необыкновеннымъ. "Бѣдный Рексъ,-- думала Анна:-- папа разсердится, если узнаетъ о его любви, и онъ будетъ правъ: Рексу, еще рано влюбляться". Анна всегда думала, что Рексъ долго не женится, и до тѣхъ поръ она будетъ его экономкой. Но какое-же должно быть жесткое сердце у Гвендолины, если оно не отвѣчало на любовь Рекса? Предчувствуя страданія брата, Анна начинала ненавидѣть свою очаровательную кузину.
Аннѣ, точно, такъ-же, какъ и Рексу, казалось, что въ послѣднее время они жили какой-то особенной лихорадочной жизнью, чего не могли не замѣтить всѣ окружающіе; если-бъ у Рекса спросили, что онъ думалъ о своемъ положеніи, онъ прямо сказалъ-бы, что намѣренъ жениться, и, какъ только сдѣлаетъ предложеніе, то немедленно скажетъ обо всемъ отцу; но все-же онъ скрывалъ не только свои чувства, но даже нѣкоторыя свои дѣйствія. Анна, съ своей стороны, дрожала отъ страха каждый разъ, какъ ея отецъ и мать говорили о чемъ-нибудь наединѣ; ей казалось, что они совѣщались о Рексѣ и Гвендолинѣ. Но они не обращали никакого вниманія на патетическую драму, понятную для тѣхъ, кто игралъ ее пантомимой, но совершенно недоступную взорамъ, устремленнымъ на "Клерикальную Газету" и считавшимъ дѣятельность зеленой молодежи нисколько не важнѣе дѣятельности муравьевъ.
-- Куда ты собираешься, Рексъ?-- спросила его Анна однажды утромъ вскорѣ послѣ отъѣзда отца на судебную сессію вмѣстѣ съ матерью.
Ее удивилъ нарядъ брата, который надѣлъ все, что у него было сколько-нибудь подходящаго къ охотничьему костюму.
-- Я ѣду на сборъ охотниковъ у Трехъ Житницъ.