Но все-же ему казалось, что нищая молодая дѣвушка, выйдя замужъ за Грандкорта, получила болѣе, чѣмъ могла когда-нибудь ожидать, и что она выказала необыкновенную ловкость.. Ея обѣщаніе Лидіи, конечно, ничего не значило, а бѣгство за-границу оказалось геніальной хитростью.
Между тѣмъ Гвендолина собиралась съ силами, чтобъ прочесть бумагу. Это было необходимо. Ее побуждали къ этому всѣ волновавшія ее чувства: гордость, сопротивленіе упорной волѣ мужа, стремленіе къ свободѣ, укоры совѣсти и страхъ передъ новыми несчастіями. Но не легко было сразу понять дѣловой слогъ завѣщанія; наконецъ, она разобрала, что въ случаѣ неимѣнія сына отъ жены, Грандкортъ назначатъ своимъ наслѣдникомъ маленькаго Генлея. Вотъ все, что прямо ее интересовало,-- остальное-же, въ томъ числѣ назначеніе ей послѣ смерти Грандкорта нѣсколькихъ тысячъ и пожизненнаго владѣнія Гадсмиромъ, она пробѣжала вскользь. Того, что она узнала, ей было совершенно достаточно, и она могла отпустить Луша съ презрительной рѣшимостью, которая воскресла въ ней при мысли, что этимъ распоряженіемъ насчетъ наслѣдства ей хотѣли нанести окончательное униженіе. Она сунула бумагу въ первую попавшуюся книжку и вышла въ другую комнату, гдѣ ждалъ ее Лушъ. Увидя ее, онъ всталъ, но она, не останавливаясь, медленно прошла мимо и, бросивъ на него презрительный взглядъ, гордо сказала:
-- Скажите м-ру Грандкорту, что его распоряженія вполнѣ соотвѣтствуютъ моему желанію.
Лушу оставалось только восхищаться ея граціозной спиной и непреклоннымъ, смѣлымъ умомъ. Впрочемъ, онъ и не желалъ большей кары для нея и отправился съ удовольствіемъ въ клубъ, гдѣ его ожидалъ завтракъ съ салатомъ изъ гомара.
А Гвендолина?... Возвратившись домой, Грандкортъ нашелъ ее въ амазонкѣ, совершенно готовой для прогулки. Она рѣшилась не сказываться больной, не запираться въ свою комнату, а дѣйствовать совершенно въ духѣ какого-нибудь гордаго отвѣта, брошеннаго ей мужу. Поэтому, не давая себѣ времени на мучительное раздумье, она тотчасъ послѣ ухода Луша позвонила горничную и принялась за свой туалетъ съ обычнымъ вниманіемъ. Конечно, Грандкортъ хотѣлъ произвести на нее уничтожающее впечатлѣніе своимъ завѣщаніемъ, и, можетъ быть, впослѣдствіи она докажетъ ему, что это впечатлѣніе было совершенно противоположнымъ тому, котораго онъ ожидалъ, но теперь она могла только обнаруживать вызывающее удовольствіе. Она инстинктивно сознавала, что было-бы непростительнымъ самоуниженіемъ выразить какимъ-бы то ни было признакомъ свое раскаяніе въ ту минуту, когда ей напомнили, что она выходила замужъ сознательно, вполнѣ понимая всѣ условія предстоявшей ей брачной жизни... У нея не было времени обстоятельно обсудить, что предпринять въ будущемъ, и она только дала себѣ слово поразить мужа своимъ холоднымъ достоинствомъ. Она не только поѣхала съ нимъ верхомъ, но, возвратившись домой, переодѣлась и отправилась на званый обѣдъ: при этомъ не было ни малѣйшей перемѣны въ ея обращеніи съ мужемъ и даже -- характерная черточка -- она не взяла изъ рукъ горничной платокъ, случайно надушенный духами, которыхъ не терпѣлъ Грандкортъ. Гвендолина ни за что не хотѣла быть предметомъ отвращенія для человѣка, котораго она ненавидѣла; отвращеніе должно было оставаться всецѣло на ея сторонѣ.
Но не думать о томъ, что однажды пришло въ голову, все равно, что не слыхать звона въ собственномъ ухѣ. Мысль, неразрывно связанная съ нашими чувствами или страстями, проникаетъ всюду, какъ воздухъ, и разговоры, шутки, улыбки, поклоны -- это только медовый сотъ, черезъ который мысль свободно проходить, хотя не всегда выноситъ благоуханіе меда. Не углубляясь въ уединеніе, Гвендолина впродолженіи нѣсколькихъ часовъ невольно прошла черезъ цѣлый лабиринтъ мыслей, обсуждая и отвергая тысячи путей для безопаснаго выхода. Конечно, ее болѣе всего тяготило сознаніе, что Грандкортъ объяснилъ себѣ всѣ ея прошлые поступки самыми низкими побужденіями; она съ горечью вспомнила теперь объ его ухаживаніи и была вполнѣ увѣрена, что онъ, зная ея тайну, съ тѣмъ большимъ удовольствіемъ поборолъ ея безмолвное сопротивленіе до свадьбы и тиранилъ ее послѣ свадьбы. "Я потребую развода",-- было ея первою мыслю. Потомъ она прибавляла: "я брошу его, будетъ-ли онъ на это согласенъ или нѣтъ; если этотъ мальчикъ -- его наслѣдникъ, то я уже искупила свою вину". Однако, она не могла уяснить себѣ возможности практически исполнить это рѣшеніе. Какъ она могла возвратиться въ свое семейство, поселить въ немъ горе и произвести скандалъ въ покинутомъ ею обществѣ? Какая будущность предстояла м-съ Грандкортъ, возвратившейся къ ея бѣдной матери, которая снова погрязнетъ въ нищетѣ, тогда какъ одною изъ главныхъ причинъ, оправдывавшихъ бракъ Гвендолины, была помощь матери? Чѣмъ могла она оправдать бѣгство отъ мужа? Ея мать только плакала-бы, дядя совѣтовалъ-бы ей вернуться къ мужу, тетка и Анна съ испугомъ смотрѣли-бы на нее, а Грандкортъ могъ потребовать ее обратно. Настоять на разводѣ! Сказать это было легко, но она не могла привести ни одной благоразумной или законной причины для расторженія брака. Съ чего ей было начать? На что жаловаться? Каждое ея слово могло только послужить къ ея собственному обвиненію. "Нѣтъ, ужъ если мнѣ суждено быть несчастной" оканчивала она всѣ свои мечты о бѣгствѣ,-- "то лучше, чтобъ мое несчастіе было неизвѣстно никому". Къ тому-же, со своимъ обычнымъ сознаніемъ правды, она повторяла постоянно, что не имѣла никакого права жаловаться на добровольно, сознательно заключенную сдѣлку, а тѣмъ болѣе нарушить ее. Среди доводовъ, побуждавшихъ ее подчиниться своей судьбѣ, однимъ изъ главныхъ было инстинктивное сознаніе, что, бросивъ мужа, она разстанется и съ Дерондой. Соединеніе имени Деронды съ сомнительнымъ положеніемъ одинокой, разведенной жены было не мыслимо. И что-бы онъ сказалъ, если-бъ узналъ все? Конечно, онъ посовѣтовалъ-бы ей покорно переносить подготовленную себѣ судьбу, если она не была увѣрена, что, избравъ другой путь, она сдѣлается лучшей женщиной. А было-ли это возможно для одинокой, разочарованной, подозрительной для всѣхъ "бѣглянки", если-бъ ей и удалось достигнуть призрачной свободы? Бѣглая м-съ Грандкортъ была-бы болѣе жалкимъ существомъ, чѣмъ Гвендолина Гарлетъ, вынужденная учить дочерей епископа и подвергаться инспекторскому надзору м-съ Момпертъ. Интересно, что она ни разу болѣе не взглянула на бумагу, принесенную Лушемъ; спрятавъ ее въ шкатулку, она гордо рѣшилась не удовлетворять своего любопытства относительно назначенной ей доли наслѣдства, сознавая, что, въ глазахъ ея мужа и его наперсника, она была такимъ низкимъ созданіемъ, которое согласно на всѣ самыя позорныя условія для сохраненія своей блестящей, роскошной обстановки.
Дни шли за днями, недѣли за недѣлями, іюнь смѣнилъ май, а м-съ Грандкортъ оставалась по-прежнему на своемъ мѣстѣ, сіяя красотой, граціей и блескомъ среди обычныхъ удовольствій свѣтской жизни, начиная отъ слушанія въ воскресенье проповѣди моднаго проповѣдника до посѣщенія субботней оперы. Но можно-ли удивляться тому, что ея непокорная воля скрывала внутренній протестъ подъ маской внѣшняго подчиненія? Подобное явленіе встрѣчается часто, и многіе открыто объясняютъ это длиннымъ рядомъ самыхъ сложныхъ причинъ, хотя, въ сущности, они мирятся со своей судьбой только потому, что она является лучшимъ, чѣмъ всѣ другія возможныя для нихъ положенія. У бѣдной Гвендолины было въ одно и то-же время слишкомъ много и слишкомъ мало умственной силы и благороднаго мужества чтобъ дѣйствовать самостоятельно, выдѣляясь этимъ изъ безличной толпы. Неудивительно поэтому, что выраженіе ея лица и манеры принимали съ каждымъ днемъ все болѣе и болѣе холодный, рѣзкій оттѣнокъ, благодаря постоянной необходимости заглушать въ себѣ всякое проявленіе чувства.
Такъ, однажды утромъ, проѣзжая верхомъ по парку вмѣстѣ съ Грандкортомъ, она увидѣла на поворотѣ дороги прямо передъ собою чернокудрую красавицу съ маленькой дѣвочкой и стройнымъ мальчикомъ. Она тотчасъ узнала въ нихъ тѣхъ, съ которыми она менѣе всего желала-бы встрѣтиться. Они ѣхали шагомъ, и Грандкортъ сидѣлъ къ той сторонѣ, откуда показалось роковое видѣніе; Гвендолина поспѣшно отвернулась отъ проницательнаго взгляда устремленныхъ на нее черныхъ глазъ, а Грандкортъ проѣхалъ мимо, ни малѣйшимъ движеніемъ не выражая того, что онъ видѣлъ м-съ Глашеръ и своихъ дѣтей. Гвендолина вскипѣла злобой; ей стало стыдно за себя и досадно за Грандкорта. "Вы могли-бы хоть поклониться ей!",-- хотѣла она воскликнуть, но уста отказывались произнести эти слова. Если онъ, ея мужъ, не хотѣлъ при ней узнать то существо, которое она согнала съ принадлежащаго ей мѣста для того, чтобъ самой его занять, то могла-ли она его упрекнуть? Ей пришлось молчать....
М-съ Глашеръ не случайно попалась на-встрѣчу Гвендолинѣ, а намѣренно устроила эту сцену въ паркѣ. Она пріѣхала въ Лондонъ для покупки учебныхъ пособій дѣтямъ и, конечно, повидалась съ Лушемъ, который утѣшилъ ее увѣреніями, что, въ-концѣ-концовъ, побѣда останется на ея сторонѣ и, что бракъ Грандкорта съ Гвендолиной будетъ такъ или иначе расторгнутъ, и ея сынъ получитъ принадлежащее ему наслѣдство. Она имѣла также свиданіе и съ Грандкортомъ, который, какъ всегда, совѣтовалъ ей вести себя благоразумно, грозя въ противномъ случаѣ тяжелой карой, и выразилъ готовность быть болѣе обыкновеннаго щедрымъ, въ чемъ ему должны были помочь деньги, получаемыя имъ отъ сэра Гюго за Дипло. Хотя все это нѣсколько успокоило разгнѣванную Медузу и, улучшивъ ея матеріальное положеніе, пробудило въ ней блестящія надежды на будущее, она все-таки не могла отказать себѣ въ удовольствіи нанести ударъ соперницѣ неожиданнымъ появленіемъ передъ нею. Такъ змѣя, отброшенная въ сторону, все-же высовываетъ свое жало, хотя ея злоба уже вполнѣ безсильна. Узнавъ отъ Луша, когда именно Гвендолина ѣздитъ верхомъ по парку, она впродолженіи нѣсколькихъ дней поджидала ее, рискуя даже возбудить противъ себя негодованіе Грандкорта. Впрочемъ, у нея было отличное оправданіе: неужели она не имѣла права погулять съ дѣтьми въ паркѣ?
Но даже Лидія не могла предвидѣть, какъ сильно поразитъ Гвендолину встрѣча съ нею. Ее взволновало до глубины души то, что Грандкортъ не счелъ нужнымъ поклониться женщинѣ, которая нѣкогда была ему дороже всего на свѣтѣ и до сихъ поръ оставалась матерью его дѣтей. Вмѣстѣ съ тѣмъ, этотъ мрачный образъ женщины, отверженной общественнымъ мнѣніемъ, какъ-бы пролилъ новый свѣтъ на предстоявшую ей будущность въ случаѣ если-бъ и она покинула мужа. Неопредѣленный страхъ все болѣе и болѣе овладѣвалъ ею, и она чувствовала, что ей не было спасенія отъ этой блестящей тюрьмы. Да, ей не было другого спасенія, кромѣ смерти, но смерти не своей... Такая женщина, какъ Гвендолина, не могла-бы думать о своей смерти и рисовать себѣ мрачную картину вступленія въ невѣдомый міръ. Для нея доступнѣе была мысль о смерти Грандкорта... Но и это представлялось ей невѣроятнымъ. Его деспотическая власть надъ нею была, казалось, такъ сильна, что мысль о его смерти, какъ единственномъ средствѣ спасенія отъ укоровъ совѣсти и тяготѣвшаго надъ нею ига, соединялась въ ея умѣ съ другою мыслью -- что это спасеніе для нея невозможно. Ей казалось, что онъ будетъ вѣчно жить и вѣчно держать ее въ цѣпяхъ подъ своей непреклонной волей. Ей было страшно даже думать о его смерти: ей мерещилось, что за подобныя мысли онъ задушитъ е.е собственными руками.