Отстранивъ, такимъ образомъ, мысль о любви Ганса къ Мирѣ, и рѣшивъ, что отъѣздъ Гвендолины съ мужемъ за границу, вѣроятно, былъ отголоскомъ его послѣдняго свиданія съ нею, Деронда остановился съ безпокойствомъ на извѣстіи о таинственной грусти Миры. Онъ не соглашался съ объясненіемъ Ганса относительно этого неожиданнаго явленія и спрашивалъ себя: не случилось-ли чего-нибудь во время его отсутствія, или не боялась-ли она какого-нибудь угрожающаго ей въ будущемъ обстоятельства? Наконецъ, можетъ быть, Мардохей сообщилъ ей свои надежды на счетъ еврейскаго происхожденія Деронды, и она, по своей впечатлительности, заподозрила, что Деранда относился къ ея брату не съ искреннимъ уваженіемъ, какъ казалось сначала, а лишь съ унизительнымъ состраданіемъ.
Въ этомъ послѣднемъ отношеніи, Деронда вѣрно понималъ благородную, впечатлительную натуру молодой дѣвушки, которая всегда, хотя и тайно, протестовала противъ покровительственнаго обращенія съ нею окружающихъ ее лицъ во всѣ моменты жизни до встрѣчи съ нимъ. Даже та глубокая благодарность, которую она питала къ нему и старалась выражать при всякомъ удобномъ случаѣ, большею частью происходила отъ сравненія его обращенія съ нею съ обращеніемъ другихъ. Отгадать эту тайну Деронда могъ только благодаря замѣчательному сродству ихъ чувствъ. Но за то, онъ совершенно ошибался, предполагая, что Мардохей нарушилъ обѣтъ своего безмолвія. Никому, кромѣ Деронды, онъ ни слова не говорилъ о своихъ отношеніяхъ къ нему и о питаемыхъ имъ надеждахъ; онъ поступалъ такъ не только потому, что этотъ предметъ былъ въ его глазахъ слишкомъ священнымъ для пустой болтовни, но и потому, что онъ видѣлъ, какъ непріятно было Дерондѣ упоминать о своемъ происхожденіи.
-- Отчего это, Эзра, когда я говорю съ Дерондой, мнѣ всегда кажется, что онъ еврей?-- спросила однажды Мира.
-- Вѣроятно, потому, что онъ обращается съ нами, какъ съ братомъ и сестрой,-- отвѣтилъ Мардохей со спокойной улыбкой;-- но онъ не любитъ, чтобы говорили при немъ о различіи вѣроисповѣданій.
-- М-ръ Гансъ говорилъ мнѣ, что Деронда никогда не жилъ со своими родителями,-- продолжала Мира.
-- Не разспрашивай о немъ, м-ра Ганса,-- отвѣтилъ Мардохей,-- все что захочетъ намъ сказать о себѣ Даніель Деронда, онъ передастъ намъ самъ.
Мира почувствовала въ этихъ словахъ упрекъ, точно такъ-же, какъ Деронда въ отказѣ Мардохея, открыть ему семейную тайну Когановъ. Но подобнымъ упрекомъ Мардохея она только гордилась!
-- Я не знаю никого, который былъ-бы благороднѣе моего брата,-- сказала однажды Мира, сидя съ глазу-на-глазъ съ м-съ Мейрикъ въ маленькомъ домикѣ въ Чельси,-- трудно повѣрить, что онъ принадлежитъ къ той средѣ, въ которой я нѣкогда жила. Она мнѣ всегда казалась отвратительной, но, смотря на Эзру, я прихожу къ убѣжденію, что его жизнь приноситъ всѣмъ добро, хотя самъ онъ сильно страдаетъ. Мнѣ стыдно, что я хотѣла умереть отъ временнаго и незначительнаго горя сравнительно съ тѣмъ, что онъ переноситъ. Его душа такъ полна, что онъ не можетъ желать смерти. Глядя на него, я чувствую то-же, что ощущала вчера, возвращаясь усталая домой по парку, гдѣ яркое солнце весело блестѣло въ безчисленныхъ капляхъ дождя, дрожавшихъ на листьяхъ и цвѣтахъ. Все на небѣ и на землѣ было такъ прекрасно, такъ цѣломудренно, что заботы и горе казались ничтожной мелочью, и я чувствовала себя болѣе терпѣливой, болѣе спокойной, чѣмъ всегда.
Грустный тонъ этихъ словъ заставилъ м-съ Мейрикъ пристально взглянуть на молодую дѣвушку, и она замѣтила на ея лицѣ ясные слѣды сдерживаемыхъ страданій.
-- У васъ есть какое-нибудь горе, голубушка?-- спросила м-съ Мейрикъ.