ГЛАВА LII.

Между письмами, полученными Дерондой на слѣдующій день, было письмо отъ Ганса Мейрика, написанное со свойственнымъ Мейрикамъ красивымъ почеркомъ, въ полушутливомъ тонѣ.

"Дорогой другъ!" -- писалъ онъ -- "Во время твоего отсутствія, я развлекаю себя посѣщеніями еврейскаго пророка, во время которыхъ я изучаю формы его головы и соглашаюсь съ тѣмъ общимъ принципомъ, что все лучшее на свѣтѣ должно быть непремѣнно еврейское. Я никогда не считалъ себя строгимъ мыслителемъ, но все-таки я понимаю, что, если A -- самое лучшее, а B случайно тоже самое лучшее, то B -- A, хотя раньше этого нельзя было предвидѣть. На этомъ основаніи я признаю справедливость одной протестантской брошюрки, гдѣ доказывается, что протестантское искусство выше всего. Нашъ пророкъ необыкновенно интересный собесѣдникъ -- онъ лучшій типъ, чѣмъ Рембрандтъ нашелъ въ своемъ Раби: я никогда не ухожу отъ него безъ какого-нибудь новаго открытія. Я постоянно удивляюсь тому, что, хотя онъ питаетъ горячія чувства къ своему народу и къ его традиціямъ, я его все-таки не могу считать строгимъ приверженцемъ еврейства. Онъ плюетъ при произношеніи слова "язычникъ", надѣется, что у язычниковъ будутъ напрасно слюнки течь при видѣ куска жаренаго левіаѳана, между тѣмъ, какъ евреи будутъ его имѣть "ad libitum". Я сознаюсь, что всегда относился легко къ твоимъ похваламъ относившимся къ Мардохею, зная, что ты готовъ усвоить себѣ допотопную точку зрѣнія, чтобъ только не отнестись недостаточно несправедливо къ ихтіозавру. Но теперь, лично бесѣдуя съ нимъ, я, дѣйствительно, готовъ признать, что это философско-мистическій энтузіастъ и, вмѣстѣ съ тѣмъ, очень умный діалектикъ. Подобное соединеніе, можетъ быть, составляетъ привиллегію однихъ только" евреевъ. Я никогда съ нимъ не спорю и вполнѣ соглашаюсь,

1) что цѣлый христіанинъ равняется тремъ четвертямъ еврея,

2) что со времени александрійскихъ философовъ, самые глубокіе мыслители были евреи; я даже хочу доказать Мирѣ, что, за исключеніемъ нѣкоторыхъ мелочей, между мною и Маймонидомъ нѣтъ никакого различія. Однако, послѣднее время твой легкомысленный и влюбленный другъ никакъ не можетъ рѣшиться на объясненіе. Если-бъ Мира не была такъ очаровательна и если-бы сидѣть рядомъ съ нею -- не составляло такого райскаго блаженства, то я давно бросился-бы къ ея ногамъ и спросилъ-бы ее: хочетъ-ли она, чтобъ я съ отчаянія застрѣлился или нѣтъ? Правда, я питаюсь надеждами, которыя составляютъ чрезвычайно полезный капиталъ, если только не ищешь ихъ реализаціи. Мои надежды странствуютъ среди цвѣтовъ и не боятся ничего, кромѣ чудовищной, какъ Янусъ, богини Дѣйствительности. Однако, серьезно говоря, я убѣжденъ, что правда, наконецъ, восторжествуетъ, предразсудки исчезнутъ и соединеніе необыкновенныхъ думъ, наконецъ, осуществится; или иначе говоря, еврейка, которую я предпочитаю всѣмъ женщинамъ, предпочтетъ меня всѣмъ мужчинамъ".

Далѣе, Гансъ сообщалъ, что Мира въ послѣднее время стала немного грустна, и постоянно старается это скрывать; онъ объяснялъ это тѣмъ, что братъ ея таялъ на ея глазахъ. Вообще-же домашняя жизнь Мейриковъ, но его словамъ, разнообразилась посѣщеніями его товарища по университету, Рекса Гаскойна, готовящагося въ адвокаты, и его сестры, которая оказалась двоюродной сестрой Ванъ-Диковской герцогини. "Гаскойнъ хочетъ непремѣнно,-- писалъ Мейрикъ,-- чтобъ я погостилъ у его отца въ августѣ мѣсяцѣ, но я сталъ такъ знаменитъ, что меня рвутъ на части, и сэръ Гюго предлагаетъ мнѣ отправиться къ нему въ аббатство и,-- да проститъ ему Господь его смѣлость -- написать портреты его трехъ дочерей въ стилѣ Генсборо. Я думаю, что въ моихъ прямыхъ интересахъ принять это приглашеніе. Къ тому-же, онъ, изъ любви къ тебѣ, удивительно со мною любезенъ, и его болтовня меня очень забавляетъ. Между прочимъ, онъ сказалъ мнѣ, что твоя Ванъ-Диковская герцогиня отправилась съ мужемъ на яхтѣ въ Средиземное море. Мнѣ тогда неожиданно пришла въ голову мысль, что, вѣроятно, съ яхты можно сойти на берегъ, а съ берега можно поѣхать на яхту... Не будешь-ли ты имѣть случая продолжать съ нею ваши богословскіе споры? А герцогъ Альфонсо тоже богословъ? Впрочемъ, я уже вижу, какъ ты, насупивъ брови, бросаешь мое письмо и принимаешь гнѣвную позу, оглашая воздухъ восклицаніями: "о, мракъ! о, ночь!"

Нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ это письмо произвелобы на Деронду непріятное впечатлѣніе, особенно тѣ строки, которыя касались Миры. Но съ тѣхъ поръ, какъ Мира переѣхала къ брату, въ судьбѣ Деронды произошла сильная перемѣна, завершившаяся открытіемъ его происхожденія и долженствовавшая освѣтить совершенно новымъ свѣтомъ всю его будущность. Поэтому разглагольствованія Ганса о его надеждахъ, возбудили въ Дероидѣ не гнѣвное раздраженіе, а только удивленіе, такъ-какъ онъ считалъ Ганса слишкомъ легкомысленнымъ, чтобъ ему была доступна истинная любовь.

"Онъ уже начинаетъ играть въ любовь,-- думалъ Деронда,-- и придаетъ всей исторіи комическій характеръ. Онъ очень хорошо знаетъ, что не можетъ одержать надъ ней побѣду. Бѣдный Гансъ! Онъ и не подозрѣваетъ, что мнѣ могутъ быть непріятны его изъясненія въ любви къ Мирѣ! Мнѣ кажется, что, если-бъ мы оба находились въ огнѣ, то онъ никогда не подумалъ-бы о томъ, что я могу также горѣть. Въ сущности, онъ добрый, любящій человѣкъ, но никогда не заботится о другихъ, а исключительно занятъ собою".