-- Предоставь мнѣ объ этомъ судить,-- холодно отвѣтилъ Грандкортъ, вставая и отходя къ окну.
Слова Гвендолины имѣли для нея самой такой ясный, роковой смыслъ, что она сама испугалась, когда ихъ произнесла. Она думала, что и Грандкортъ ихъ пойметъ. Но онъ былъ застрахованъ отъ всякихъ предчувствій и опасеній; онъ отличался мужествомъ и самоувѣренностью человѣка, убѣжденнаго въ своей силѣ. Въ эту минуту онъ чувствовалъ только удовольствіе при мысли, что держалъ жену на мундштукѣ. "Не пройдетъ и года,-- думалъ онъ,-- она совсѣмъ объѣздится, и тогда будетъ достаточно одного моего взгляда". Онъ стоялъ у окна, водя рукой по бакенбардамъ, очевидно, дожидаясь чего-то. Между тѣмъ, Гвендолина чувствовала, что по-прежнему ее душитъ тяжелый кошмаръ, и что эта ужасная, неподвижная фигура застилаетъ передъ нею весь міръ.
-- На что-же ты рѣшилась?-- спросилъ онъ, наконецъ, взглянувъ на нее холодно,-- какъ мнѣ распорядиться?
-- Ѣдемъ!-- воскликнула Гвендолина.
Она чувствовала какъ мрачныя стѣны темницы ее тѣснятъ со всѣхъ сторонъ, что этотъ человѣкъ, пока онъ живъ, будетъ безгранично ею повелѣвать. Его слова жгли ее, какъ раскаленное желѣзо: сопротивляться еку было-бы совершенно безполезно, даже глупо.
Лодка была уже нанята, и Гвендолина передъ обѣдомъ пошла съ мужемъ на берегъ посмотрѣть ее. Грандкортъ былъ теперь въ прекрасномъ расположеніи духа и съ презрительной улыбкой самодовольствія смотрѣлъ на общее вниманіе, которое онъ возбуждалъ во всѣхъ встрѣчавшихся на берегу. Повсюду слышался одобрительный говоръ объ англійскомъ лордѣ, который только-что прибылъ на своей роскошной яхтѣ и отправляется въ море одинъ на лодкѣ, умѣя, какъ всякій англичанинъ, такъ-же ловко обращаться съ парусомъ, какъ и съ лошадью. Утромъ Грандкортъ замѣтилъ въ Гвендолинѣ необычайное одушевленіе, а теперь она видѣла въ немъ что-то необыкновенное; онъ рѣшился во чтобы-то ни стало совершить эту прогулку въ лодкѣ и чувствовалъ удовольствіе, отъ того, что поставилъ на своемъ, что побѣдилъ Гвендолину. Къ тому-же, онъ вообще отличался замѣчательной физической силою и любилъ опасность.
Они оба снова появились на берегу часовъ въ пять пополудни.
Нѣкоторые изъ стоявшихъ на берегу говорили между собою о томъ, что къ закату солнца могъ подняться вѣтеръ и что необходимо будетъ осторожно поварачивать парусъ; но самоувѣренная осанка Грандкорта. убѣждала всѣхъ, что лучше не обращаться къ нему съ совѣтами, такъ какъ онъ самъ зналъ не хуже ихъ, что дѣлать.
Какъ только лодка отошла отъ пристани, Гвендолина погрузилась въ тяжелую думу. Она не боялась внѣшнихъ опасностей: она гораздо больше страшилась своихъ собственныхъ помысловъ и тѣхъ адскихъ видѣній, которыя витали вокругъ нея. Ее ужасала ненависть къ мужу, въ этотъ день достигшая крайняго напряженія. Держа въ рукахъ руль и, безмолвно повинуясь распоряженіямъ мужа, она искала спасенія отъ овладѣвавшаго ею страха при мысли о самой себѣ и о Дерондѣ. Она была увѣрена, что онъ не уѣдетъ, не повидавшись съ нею, такъ-какъ онъ, конечно, зналъ, что она нуждалась въ его поддержкѣ. Мысль о его близости могла бы еще спасти ее отъ несчастія. Но роковые образы, обступившіе ее со всѣхъ сторонъ и терзавшіе ея сердце, молча дѣлали свое дѣло...
Лодка плавно скользила по морю. Дулъ легкій, западный вѣтерокъ. Небольшія тучи заволакивали горизонтъ, умѣряя яркій блескъ солнца, склонявшагося къ закату. Тамъ и сямъ мелькали паруса. Вдали смутно виднѣлся городъ и надъ нимъ неясныя очертанія горъ. Кругомъ царила гробовая тишина.