-- Отецъ!-- сказала она сквозь слезы,-- Отецъ остановилъ меня. Я хотѣла его привести сюда, сказала, что ты его примешь. Но онъ отвѣтилъ: "нѣтъ, я приду завтра". Онъ попросилъ у меня денегъ. Я отдала ему свой портмоне, и онъ ушелъ.
Эзра ожидалъ чего-то худшаго. Успокоившись, онъ, глядя на Миру, сказалъ:
-- Успокойся, Мира, и разскажи мнѣ все по порядку.
Она передала ему весь свой разговоръ съ отцомъ.
-- Видишь, Мира,-- сказалъ онъ,-- судьба наша -- это судьба, израильскаго народа: горе и слава тѣсно связаны въ ней, какъ дымъ и пламя. Мы, какъ дѣти, получили въ наслѣдство понятіе о добрѣ, потому что мы знаемъ, что такое зло. А эти чувства предназначены для насъ такъ-же, какъ нашъ отецъ былъ предназначенъ для матери,-- отъ Бога.
Онъ говорилъ словами Раби, объясняя Мирѣ, что Вездѣсущій еще за сорокъ дней до рожденія назначаетъ каждому жениха или невѣсту и дѣлаетъ при этомъ удивительныя комбинаціи, изъ которыхъ впослѣдствіи получается счастіе или-же несчастіе.
-- Онъ завтра не придетъ!-- сказалъ Эзра.
Ни одинъ изъ нихъ не высказалъ своего тайнаго предположенія, что Лапидусъ будетъ, вѣроятно, подстерегать на улицахъ Миру и выпрашивать у нея денегъ.
ГЛАВА LXIII.
Возвращаясь въ Лондонъ, Деронда чувствовалъ себя совершенно новымъ человѣкомъ. Онъ уѣзжалъ за-границу въ полномъ невѣдѣніи относительно того, на-сколько желанія и стремленія, возбужденныя въ его душѣ за послѣднее время, найдутъ себѣ оправданіе въ тайнѣ его происхожденія, которая, наконецъ, должна была объясниться. А вернулся онъ какъ-бы съ хартіей, узаконившей его право на то, чего онъ смутно такъ жаждалъ онъ вернулся съ пріятнымъ сознаніемъ, что долгъ побуждалъ его идти именно туда, куда тайно влекло его сердце. Съ той самой минуты, какъ Мира простилась съ нимъ въ домѣ м-съ Мейрикъ послѣ ея спасенія отъ смерти, онъ почувствовалъ къ ней ту возвышенную, чистую любовь, которая помогла ему выдти незапятнаннымъ изъ всѣхъ тяжелыхъ искушеній, созданныхъ его отношеніями къ Гвендолинѣ. Эта любовь, постоянно усиливаясь, особенно со времени переѣзда молодой дѣвушки къ брату и почти ежедневныхъ ихъ свиданій, долго оставалась какъ-бы безсознательной; только въ разговорѣ съ матерью онъ впервые открыто признался, что, дѣйствительно, любитъ юную еврейку, точно такъ-же, какъ Іосифъ Калонимъ побудилъ его выразить опредѣленно свою рѣшимость вести жизнь, достойную еврея. Энергія, проявившаяся въ немъ при этой перемѣнѣ всего его нравственнаго бытія, изумляла даже его самого. Отыскавъ своихъ предковъ, онъ точно нашелъ свою вторую душу; онъ уже не терялся въ лабиринтѣ общихъ, неопредѣленныхъ симпатій, а съ благородной горячностью сосредоточивалъ всѣ свои чувства и стремленія на одномъ предметѣ. Ему уже теперь не для чего было сдерживать свое влеченіе къ Мардохею и страсть къ Мирѣ, хотя молодая дѣвушка, какъ онъ опасался, была далека отъ любви къ нему, несмотря на то, что она преклонялась передъ нимъ, какъ передъ своимъ благодѣтелемъ. Самыя сильныя влеченія его души слились теперь въ одно стремленіе. Онъ наслаждался предстоящимъ счастьемъ встрѣтить существо, столь близкое его сердцу. Онъ строилъ всевозможные планы для своей будущей дѣятельности.