-- Вотъ м-ръ Клинтонъ, напримѣръ, не уродъ,-- произнесла м-съ Давило, не смѣя упомянуть о Грандкортѣ.
-- Кромѣ того я терпѣть не могу прикосновенія сукна.
-- Представь себѣ,-- сказала м-съ Давило, обращаясь къ сестрѣ, только-что вошедшей въ комнату вмѣстѣ съ Анной,-- Гвендолина не хочетъ танцовать ни польки, ни вальса.
-- Она вообще слишкомъ много капризничаетъ,-- сказала серьезно м-съ Гаскойнъ;-- гораздо приличнѣе было-бы ей поступать такъ, какъ поступаютъ всѣ молодыя дѣвушки, тѣмъ болѣе, что она имѣла лучшихъ танцовальныхъ учителей.
-- Зачѣмъ-же мнѣ вальсировать, тетя, если мнѣ это не нравится? Въ катехизисѣ объ этомъ ничего не говорится.
-- О, милая!-- произнесла м-съ Гаскойнъ тономъ строгаго упрека, и робкая Анна испуганно взглянула на свою смѣлую кузину.
Этимъ разговоръ кончился, и всѣ отправились въ залу.
По всему видно было, что настроеніе Гвендолины почему-то измѣнилось со времени восторженнаго наслажденія своей побѣдой въ стрѣльбѣ. Но когда она появилась въ бальной залѣ, гдѣ на ея нервы благодѣтельно подѣйствовалъ окружающій блескъ, нѣжное благоуханіе цвѣтовъ, и сознаніе, что всѣ глаза обращены на нее, на ея прекрасномъ лицѣ снова отразилось удовольствіе. Танцоры окружили ее со всѣхъ сторонъ наперерывъ приглашали ее танцовать и разсыпались въ сожалѣніяхъ о томъ, что она не хотѣла танцовать круглыхъ танцевъ.
-- Вы дали обѣтъ, миссъ?
-- Зачѣмъ вы такъ жестоки?