Вотъ письмо, которое Гвендолина нашла у себя на столѣ:
"Милое мое дитя!
Вотъ прошла уже недѣля, какъ я напрасно жду отъ тебя вѣсточки. Ты въ послѣдній разъ писала, что Лангены хотѣли ѣхать въ Баденъ. Какъ тебѣ не стыдно быть настолько легкомысленной, чтобы не увѣдомить меня о своемъ новомъ адресѣ? Я опасаюсь, что это письмо не дойдетъ до тебя. Во всякомъ случаѣ, ты должна была возвратиться домой уже въ сентябрѣ, а теперь я прошу тебя пріѣхать, какъ можно скорѣе, потому что если-бъ ты израсходовала всѣ свои деньги, то я не могла-бы тебѣ ничего выслать, а занимать у Лангеновъ ты не должна: мнѣ нечѣмъ имъ заплатить. Да, дитя мое, вотъ грустная вѣсть, къ которой я не умѣю тебя подготовить, какъ слѣдуетъ. Насъ поразило страшное несчастіе. Ты не имѣешь никакого понятія о дѣлахъ и этого не поймешь, но Грапнель и К° обанкротились на милліонъ и мы, т. е. тетка Гаскойнъ и я, совершенно разорены. У твоего дяди остался только его пасторскій доходъ, но все-же, продавъ лошадей и помѣстивъ гдѣ-нибудь мальчиковъ, они могутъ еще существовать. У меня-же не осталось ничего. Все, что нажилъ нашъ бѣдный отецъ, должно итти въ уплату долговъ. Сердце разрывается при мысли, что я должна писать объ этомъ тебѣ; но чѣмъ скорѣе ты это узнаешь, тѣмъ лучше. Конечно, нельзя не сожалѣть, что ты уѣхала именно въ это время; но я никогда не буду упрекать тебя, милое дитя мое, и, если-бъ только могла, я избавила-бы тебя отъ всякихъ непріятностей. По дорогѣ домой ты можешь на свободѣ подготовиться къ ожидающей тебя здѣсь перемѣнѣ. Можетъ быть, намъ немедленно придется оставить Офендинъ, такъ-какъ я полагаю, что м-ръ Гейнсъ возьметъ его обратно. Конечно, мы не можемъ поселиться въ пасторскомъ домѣ: тамъ нѣтъ свободнаго угла. Мы будемъ принуждены переѣхать въ какую-нибудь бѣдную хижину и жить милостями дяди Гаскойна, пока не представится какого-нибудь мѣста. Я не въ состояніи уплатить теперь даже жалованья слугамъ и долги въ лавки. Будь тверда, дитя мое, и покорись волѣ Божіей, хотя, правда, очень тяжело примириться съ мыслью, что мы всѣмъ этимъ обязаны преступному легкомыслію м-ра Лосмана. Твои бѣдныя сестры только плачутъ и ни въ чемъ не могутъ мнѣ помочь. Если-бъ ты была здѣсь, быть можетъ, блеснулъ-бы лучъ свѣта въ отуманившей насъ черной тучѣ. Я никакъ не могу повѣрить, чтобъ ты была рождена для бѣдности. Если Лангены останутся еще заграницей, то найди кого-нибудь, съ кѣмъ ты-бы могла вернуться; но, во всякомъ случаѣ, пріѣзжай какъ можно скорѣе къ твоей горюющей и любящей тебя матери
Фанни Давило".
Первое впечатлѣніе, произведенное на Гвендолину этимъ письмомъ, было сокрушающее. Слѣпая увѣренность, что ея судьба должна быть блестяща, и что всякое затрудненіе само собою сгладится, укоренилось въ ея сознаніи еще крѣпче, чѣмъ въ умѣ ея матери, благодаря ея молодой крови и внутреннему сознанію своего превосходства. Ей такъ-же трудно было вдругъ повѣрить, что ее ждали бѣдность и унизительная зависимость, какъ почти недостижимо было ея цвѣтущимъ физическимъ силамъ леденящее сознаніе о неизбѣжности смерти. Въ продолженіе нѣсколькихъ минутъ она стояла неподвижно; потомъ быстро сдернула съ головы шляпку и машинально посмотрѣла въ зеркало. Ея гладкіе свѣтло-каштановые волосы были въ порядкѣ, точно она сейчасъ причесалась для бала; она имѣла полное право, какъ это дѣлала нерѣдко, полюбоваться собою (совершенно позволительное удовольствіе); но теперь она не сознавала своей красоты и безчувственно смотрѣла въ пространство, точно ей послышался какой-то страшный звукъ, и она ждала съ трепетомъ его объясненія. Потомъ она бросилась на красный бархатный диванъ, перечитала два раза письмо и, бросивъ его на полъ, задумалась.
Подперевъ подбородокъ руками, она сидѣла неподвижно, но не плакала. Она хотѣла серьезно обдумать свое положеніе и скорѣе смѣло, отпарировать ударъ, чѣмъ предаться глупому отчаянію. Сердце ея не болѣло за "бѣдную маму!" -- ея мать никогда, повидимому, не пользовалась благами жизни,-- и если въ эту минуту она могла кого-нибудь сожалѣть, то только себя. Но все ея существо теперь было преисполнено не сожалѣніемъ, а злобой и жаждой сопротивленія; ее бѣсила мысль, что она проиграла всѣ свои деньги въ рулетку, тогда какъ, улыбнись ей счастье еще въ этотъ день, она могла-бы повести домой значительную сумму денегъ или, продолжая игру, пріобрѣсть цѣлое состояніе, которое обезпечило-бы все ея семейство. Даже теперь это было еще возможно! Хотя у нея оставалось только четыре соверена, но она могла заложить свои золотыя вещи, что на германскихъ водахъ не считается позоромъ; даже не получивъ этого рокового письма, она, по всей вѣроятности, рѣшилась-бы заложить свое этрусское ожерелье,-- которое она, по счастливой случайности, давно уже не надѣвала,-- чтобы имѣть право сказать, что живетъ широко и беззаботно, а не скучно и глупо. Съ десятью соверенами въ карманѣ и съ прежнимъ счастьемъ, которое, она была убѣждена, должно вернуться къ ней, она могла-бы сдѣлать многое. Для нея, пожалуй, лучше было остаться еще нѣсколько дней и продолжать игру. Если ея родственники и не одобрятъ способа пріобрѣтенія ею денегъ, то все-же деньги у нея будутъ.
Воображеніе Гвендолины рисовало ей блестящія перспективы подобной рѣшимости, хотя и не такъ убѣдительно и неопровержимо, какъ обыкновенно бываетъ со страстными игроками. Она взялась за рулетку, побуждаемая не страстью къ игрѣ, а желаніемъ испытать, есть-ли у нея эта страсть; ея умъ былъ въ состояніи вполнѣ трезво взвѣсить всѣ случайности. Блестящая картина выигрыша плѣняла ее, но возможность проигрыша представлялась ей столь-же ясно, со всѣми тяжелыми для ея гордости послѣдствіями. Она рѣшилась скрыть отъ Лангеновъ несчастіе, разразившееся надъ ея семействомъ, и тѣмъ избавить себя отъ ихъ состраданія; но если-бъ она заложила свои золотыя вещи, то ее непремѣнно осыпали-бы вопросами и упреками. Единственный путь избѣгнуть невыносимыхъ для нея непріятностей было -- заложить ожерелье на слѣдующее утро, какъ можно ранѣе, сказать Лангенамъ, что мать требуетъ ея немедленнаго возвращенія безъ всякаго предлога, и въ тотъ-же вечеръ уѣхать въ Брюссель. Правда, у нея не было горничной, и Лангены могли воспротивиться ея отъѣзду безъ приличной спутницы, но ея рѣшимость была непреклонна.
Она не легла спать, зажгла всѣ находившіяся въ комнатѣ свѣчи и стала поспѣшно укладывать свои вещи. Въ головѣ-же ея по-прежнему тѣснились противоположныя мысли о могущихъ произойти на слѣдующій день затрудненіяхъ; то ей мерещились непріятныя объясненія и прощанье съ Лангенами, быстрое путешествіе къ грустно преобразившемуся родительскому дому, то ее соблазняла возможность остаться еще одинъ день и снова попытать счастья въ рулетку. Но въ глазахъ ея рулетка теперь была неизбѣжно связана съ ироническимъ взглядомъ м-ра Деронда, а этотъ взглядъ какъ-то неминуемо велъ къ проигрышу. Образъ этого злого генія, отвратившаго отъ нея счастье, побудилъ ее рѣшиться на немедленный отъѣздъ, и потому она уложила всѣ свои вещи, чтобъ отнять у себя всякую возможность остаться.
Она пришла въ свою комнату ровно въ двѣнадцать часовъ, а когда послѣднія вещи были уложены, уже блѣдные лучи утра, проникая чрезъ сторы, стушевывали мерцаніе свѣчей. Стоило-ли ложиться? Холодная ванна могла достаточно ее освѣжить, а легкіе слѣды усталости подъ глазами дѣлали ее еще интереснѣе. Къ шести часамъ она была уже совершенно готова; одѣвшись въ сѣрое дорожное платье и держа въ рукахъ поярковую шляпу, она рѣшила, что выйдетъ изъ дома тотчасъ-же, какъ наступитъ время, когда дамы отправлялись къ источнику. Сидя у окна, облокотясь на спинку стула, въ позѣ, точно нарочно выбранной для портрета, она посмотрѣла въ зеркало. Себялюбіе можетъ существовать безъ самодовольства, даже вмѣстѣ съ чувствомъ недовольства собою, которое тѣмъ сильнѣе, чѣмъ эгоизмъ пламеннѣе; но Гвендолина не знала этой внутренней борьбы. Она наивно восхищалась своей счастливой особой, за что, конечно, никто, кромѣ самого жестокосердаго святоши, не станетъ упрекать молодую дѣвушку, ежедневно видѣвшую пріятное отраженіе своей особы въ лести друзей и въ зеркалѣ. Даже теперь, въ первую минуту горя, когда она отъ нечего дѣлать смотрѣла на свое изображеніе, лицо ея, мало-по-малу, приняло самодовольное выраженіе. Ея прелестныя губы все болѣе и болѣе складывались въ улыбку; наконецъ, она, протянувшись къ зеркалу, поцѣловала холодное стекло. Какъ могла она вѣрить въ горе? Если-бъ оно разразилось надъ ея головою, она чувствовала достаточно силы побороть его или убѣжать, какъ она уже однажды сдѣлала. Все казалось ей болѣе вѣроятнымъ, чѣмъ подчиненіе горю или даже непріятностямъ.
Баронесса Лангенъ никогда не выходила изъ своей комнаты до завтрака, такъ-что Гвендолина могла совершенно безопасно воротиться со своей ранней прогулки по Оберъ-Штрассе, гдѣ находился магазинъ золотыхъ дѣлъ мастера, который, безъ сомнѣнія, былъ открытъ послѣ семи часовъ. Въ это время всѣ лица, съ которыми она не желала-бы встрѣтиться, или гуляли у источника, или еще спали; только изъ оконъ отеля "Czavina" можно было прослѣдить за нею до магазина Винера. Но и это обстоятельство ее мало безпокоило, тѣмъ болѣе, что она могла зайти къ золотыхъ дѣлъ мастеру и для того, чтобъ купить понравившуюся ей вещь. Эта искусная ложь блеснула въ ея головѣ при мысли, что въ отелѣ жилъ Деронда.