Въ эту минуту она была уже далеко на Оберъ-Штрассе и поспѣшно шла своей обычной волнистой походкой, при чемъ вся ея фигура и платье граціозно извивались, прельщая всѣхъ, за исключеніемъ очень немногихъ, находившихъ въ ней что-то змѣиное и возстававшихъ противъ поклоненія змѣямъ. Она не оглядывалась по сторонамъ и, войдя въ магазинъ, такъ хладнокровно предложила свое ожерелье м-ру Винеру, что онъ замѣтилъ только ея гордую осанку и значительную величину бирюзы. Три главные камня принадлежали къ цѣпочкѣ, носимой нѣкогда ея отцомъ, но она не знала отца и находила, что удобнѣе всего ей было разстаться именно съ этимъ ожерельемъ. Повидимому, суевѣріе прямо противорѣчитъ раціонализму и не можетъ существовать вмѣстѣ съ нимъ; но рулетка развиваетъ романтичное суевѣріе относительно шансовъ игры и въ то-же время самый прозаичный раціонализмъ во всемъ, что касается человѣческихъ чувствъ, преграждающихъ путь къ пріобрѣтенію денегъ для игры. Гвендолина только сожалѣла, что она могла прибавить къ своимъ четыремъ соверенамъ не болѣе девяти новыхъ. Но она была гостьей Лангеновъ и, слѣдовательно, ей ничего не приходилось платить за квартиру и столъ, а тринадцати совереновъ было болѣе чѣмъ достаточно для возвращенія домой; даже если-бъ она рѣшилась поставить три соверена на игорномъ столѣ, то все-же остальныхъ хватило-бы для путешествія, такъ-какъ она намѣревалась ѣхать день и ночь. Возвратившись домой, она прошла въ залу и стала тамъ, дожидаться завтрака, рѣшившись сказать Лангенамъ, что получила письмо отъ матери, желавшей ея возвращенія, что она намѣрена ѣхать, но еще не опредѣлила дня своего отъѣзда. Закрывъ глаза отъ усталости, она съ нетерпѣніемъ ожидала прихода Лангеновъ и придумывала, какъ-бы ей отложить свою поѣздку, хотя-бы на одинъ день.
Вдругъ дверь отворилась; она быстро вскочила; это былъ слуга, который подалъ ей небольшую посылку, только-что принесенную на ея имя. Гвевдолина рзяла посылку и поспѣпіно ушла въ свою комнату. Она теперь была блѣднѣе и взволнованнѣе, чѣмъ даже по прочтеніи письма матери. Что-то говорило ей, прежде, чѣмъ она открыла посылку, что это было только-что заложенное ею ожерелье. Дѣйствительно, въ батистовомъ платкѣ лежало завернутое ожерелье, а внутри находился лоскутокъ бумаги, на которомъ было поспѣшно, но четко написано карандашемъ: "Посторонній человѣкъ, нашедшій ожерелье миссъ Гарлетъ, возвращаетъ его съ надеждою, что она болѣе не рискнетъ его потерять".
Гвендолина вспыхнула отъ злобы и отъ оскорбленной гордости. Въ платкѣ былъ оторванъ уголъ, на которымъ могла быть мѣтка, но образъ посторонняго ей человѣка ясно рисовался въ ея воображеніи. Это былъ Деронда. Онъ, должно-быть, видѣлъ, какъ она вошла въ магазинъ, послѣдовалъ туда за нею и выкупилъ ожерелье. Онъ позволилъ себѣ непростительную дерзость и поставилъ ее въ ужасное положеніе. Что ей было дѣлать? Конечно, она не могла открыто признать, что онъ прислалъ ей ожерелье, и возвратить его по адресу; этимъ путемъ она поставила-бы себя въ еще худшее положеніе, если-бъ ея догадка оказалась ошибочной. Даже если-бъ "посторонній человѣкъ" былъ дѣйствительно Деронда, то она не могла сознаться передъ нимъ, что знаетъ, кто поступилъ съ нею такъ дерзко, не могла встрѣтиться съ нимъ послѣ подобнаго признанія. Онъ, конечно, зналъ, что поставитъ ее въ самое унизительное, безпомощное положеніе; онъ началъ съ того, что иронически смотрѣлъ на нее, а теперь принялъ на себя роль непрошеннаго ментора. Горькія слезы злобы выступили на глазахъ Гвендолины. Никто еще никогда не смѣлъ обращаться съ нею иронически и презрительно. Одно было для нея ясно: это то, что ей необходимо тотчасъ уѣхать. Она не могла показаться въ общественной залѣ, а тѣмъ менѣе у игорнаго стола, гдѣ ее, быть можетъ, ожидалъ Деронда.
Среди этихъ мрачныхъ размышленій раздался стукъ въ дверь: завтракъ былъ готовъ. Гвендолина съ сердцемъ бросила ожерелье, платокъ и лоскутъ бумаги въ свой нессесеръ, вытерла глаза, и, подождавъ нѣсколько минутъ, пока къ ней возвратилось ея самообладаніе, спокойно сошла внизъ. Она прямо объявила своимъ друзьямъ, что получила письмо отъ матери, которая требовала ея возвращенія по причинѣ, какъ она опасалась, непріятной для нея. Она всю ночь укладывалась и теперь совсѣмъ готова къ отъѣзду. Эти слова вполнѣ объяснили слѣды усталости и слезъ на ея лицѣ. Какъ она и ожидала, Лангены сначала возмутились противъ ея желанія ѣхать одной, но Гвендолина упорствовала; она рѣшила, что сядетъ въ дамскій вагонъ и преблагополучно доѣдетъ одна; она, какъ имъ извѣстно, не изъ трусливыхъ.
Такимъ образомъ, Гвендолина не появилась болѣе у рулетки, а въ тотъ-же день, въ четвергъ, отправилась въ Брюссель и въ субботу утромъ благополучно прибыла въ Офендинъ, съ которымъ она и ея семейство должны были вскорѣ проститься навсегда.
ГЛАВА III.
Къ несчастію для миссъ Гарлетъ, Офендинъ не былъ ей дорогъ по семейнымъ воспоминаніямъ, или какъ колыбель ея дѣтства. Я полагаю, что всякая человѣческая жизнь должна пустить глубокіе корни въ какомъ-нибудь уголкѣ отечественной земли, гдѣ она научается любить, какъ нѣчто родственное, природу, людей, даже собакъ и ословъ,-- однимъ словомъ, все, что придаетъ мѣсту нашего рожденія своеобразный, отличный отъ всѣхъ другихъ мѣстностей, характеръ. Пяти лѣтъ люди не могутъ быть всесвѣтными гражданами, руководствоваться отвлеченными понятіями и возвыситься отъ естественныхъ предпочтеній того или другого до полнаго безпристрастія; предубѣжденіе въ пользу молока, съ которымъ мы начинаемъ жизнь, указываетъ на тотъ способъ, которымъ, по крайней мѣрѣ, на-время, должны питаться наше тѣло и душа.
Но у Гвендолины не было такой колыбели дѣтства, развивающей чувства любви къ родинѣ. Ея мать поселилась въ Офендинѣ только потому, что онъ находился вблизи Пеникотскаго пасторскаго дома, и лишь за годъ передъ тѣмъ м-съ Давило, Гвендолина и ея четыре сводныя сестры (съ гувернанткой и горничной въ другомъ экипажѣ) въѣхали въ офендинскую аллею въ свѣтлый октябрьскій день, при карканьѣ воронъ надъ ихъ головами и шелестѣ пожелтѣвшихъ листьевъ, усѣивавшихъ мерзлую землю.
Позднее время года вполнѣ соотвѣтствовало внѣшнему виду большого, продолговатаго дома изъ краснаго кирпича, быть можетъ, слишкомъ испещреннаго украшеніями изъ камня, не исключая двойного ряда узкихъ оконъ и большого четырехугольнаго портика. Камень давалъ пріютъ въ своихъ разсѣлинахъ зеленому лишайнику, а кирпичъ -- сѣроватому мху, такъ что, несмотря на правильные углы зданія, оно не бросалось въ глава своей рѣзкостью среди окружавшей его на сто ярдовъ старинной рощи, въ которой были прорублены три аллеи -- на востокъ, западъ и югъ. Было-бы лучше, если-бъ домъ стоялъ на возвышеніи и господствовалъ не только надъ маленькимъ паркомъ, но и надъ длиннымъ рядомъ соломенныхъ крышъ сосѣднихъ селеній, церковной колокольней, разбросанными тамъ и сямъ отдѣльными хижинами и волнистой зеленой лентой лѣсовъ, придающей необыкновенную красоту этой части Вессекса. Но изъ-за стѣны окружающихъ его деревьевъ, среди луговъ открывался обширный видъ на извилистую мѣловую низменность, переливавшую различными тѣнями при игрѣ свѣта.
Вообще, этотъ домъ былъ достаточно великъ, чтобъ называться замкомъ, хотя, за неимѣніемъ земли, отдавался въ аренду за умѣренную цѣну, тѣмъ болѣе, что его внутреннее убранство было мрачно и значительно полиняло. Но снаружи и внутри онъ нисколько не походилъ на жилище какого-нибудь бывшаго лавочника; эта отличительная черта мирила со многими неудобствами его обитателей, которые по своимъ вкусамъ стояли на томъ рубежѣ аристократіи, гдѣ царитъ пламенное желаніе перешагнутъ границу. Поэтому сознаніе, что она поселится въ жилищѣ, нѣкогда обитаемомъ вдовствующей графиней, много увеличивало въ глазахъ м-съ Давило само по себѣ значительное удовольствіе жить своимъ домомъ. Такая жизнь вдругъ оказалась возможной (нѣсколько таинственно для Гвендолины) послѣ смерти ея отчима, капитана Давило, который въ послѣднія девять лѣтъ очень рѣдко и лишь на короткое время посѣщалъ свое семейство; но Гвендолину гораздо болѣе интересовалъ самый фактъ, чѣмъ его объясненіе.