Теперь будущность представлялась ей въ гораздо болѣе розовомъ свѣтѣ. Ей не нравилась ихъ прежняя кочевая жизнь, скитаніе по иностраннымъ водамъ и парижскимъ трактирамъ, гдѣ постоянно приходилось знакомиться съ новой обстановкой, наемной мебелью и новыми людьми въ такихъ условіяхъ, при которыхъ она не могла не оставаться въ тѣни, а проведя два года въ блестящей школѣ, и на всѣхъ торжествахъ играя первую роль, она полагала, что такая необыкновенная особа, какъ она, не могла оставаться на столь неудовлетворительной общественной ступени. Этому былъ положенъ конецъ, какъ только ея мать рѣшилась жить своимъ домомъ въ Англіи. Что-же касается происхожденія новой обстановки, то въ этомъ отношеніи Гвендолина была совершенно спокойна. Она не знала, какимъ образомъ дѣдъ ея по матери нажилъ состояніе, которое онъ оставилъ двумъ дочерямъ, но онъ былъ родомъ изъ Вестъ-Индіи,-- и всякіе другіе вопросы были излишни. Относительно-же рода ея отца она знала, что онъ былъ до того выше рода ея матери, что на послѣдній не стоило обращать никакого вниманія; но это, однакожъ, не мѣшало м-съ Давило съ гордостью сохранять миніатюрный портретъ одной изъ родственницъ ея перваго мужа, леди Молли.
Гвендолина, вѣроятно, знала-бы гораздо болѣе о своемъ отцѣ, если-бы не случилось одно незначительное обстоятельство, когда ей было двѣнадцать лѣтъ. М-съ Давило по временамъ показывала дочери различныя вещи, оставшіяся послѣ перваго мужа, и съ особеннымъ чувствомъ разсказывала, смотря на его портретъ, что когда милый папа умеръ, его маленькая дочь была еще въ пеленкахъ. Гвендолина, вспоминая о своемъ непріятномъ отчимѣ, однажды воскликнула:
-- Зачѣмъ-же вы снова вышли замужъ, мама? Было-бы гораздо лучше, если-бъ вы не выходили.
М-съ Давило вспыхнула, лицо ее передернуло и, поспѣшно спрятавъ портретъ -- она сказала съ необычайной для нея рѣзкостью:
-- Въ тебѣ, дитя, никакого чувства нѣтъ!
Гвендолина очень любила свою мать, ей стало совѣстно и она никогда болѣе не спрашивала ее объ отцѣ.
Однакожъ, это не былъ единственный случай угрызенія совѣсти въ жизни молодой дѣвушки. Она всегда спала въ комнатѣ матери, которая любила болѣе всѣхъ дѣтей старшую дочь, родившуюся въ счастливую эпоху ея жизни. Однажды, ночью съ м-съ Давило случился припадокъ и она, не найдя на спальномъ столикѣ лекарства, которое забыла поставить, попросила Гвендолину встать и подать его ей. Здоровая, молодая дѣвушка, лежавшая въ своей постели, словно розовый херувимъ, не захотѣла ступить съ теплаго ложа на холодный полъ и, надувъ губки, отказалась исполнить просьбу матери. М-съ Давило осталась безъ лекарства и не сказала дочери ни слова; но Гвендолина на слѣдующій день сама поняла, что должно было происходить въ душѣ ея матери, и старалась загладить свою вину нѣжными ласками, которыя ей ничего не стоили. Она всегда была баловнемъ и гордостью всего дома; ей съ малолѣтства прислуживали мать, сестры, гувернантки и прислуга, точно она была какая-нибудь принцесса въ изгнаніи. Она такъ была избалована общимъ вниманіемъ къ ней, что рѣшительно недоумѣвала, если, какъ это очень рѣдко случалось, ея требованія не удовлетворялись такъ быстро, какъ она того желала; если же она встрѣчала въ чемъ-нибудь сопротивленіе, то чувствовала какую-то изумленную злобу, которая въ дѣтствѣ дѣлала ее склонной къ пламеннымъ, жестокимъ вспышкамъ, совершенно противорѣчившимъ ея обычному беззаботному настроенію. Однажды, въ припадкѣ злобы она задушила канарейку сестры, мѣшавшую ей спать своими громкими, звучными треллями. Чтобъ вознаградить сестру, она съ нѣкоторымъ трудомъ достала бѣлую мышку, и, хотя внутренно извиняла свой поступокъ особой впечатлительностью своей натуры,-- ясный признакъ превосходства,-- она всегда болѣзненно вздрагивала при мысли объ этомъ убійствѣ. Гвендолинѣ были знакомы угрызенія совѣсти, но она не любила, чтобъ раскаяніе стоило ей слишкомъ дорого, и теперь, когда ей было за двадцать лѣтъ, въ ней оказывалось сильно развитымъ чувство самообладанія, которымъ она предохраняла себя отъ унизительнаго раскаянія. Она была теперь пламеннѣе и самовольнѣе, чѣмъ въ дѣтствѣ, но вмѣстѣ съ тѣмъ она отличалась большей разсчетливостью и осторожностью.
Въ тотъ день, когда ея семейство переѣхало въ Офендинъ, котораго прежде никто не видалъ, даже м-съ Давило, такъ-какъ этотъ домъ нанялъ для нея зять, м-ръ Гаскойнъ, всѣ,-- мать, сестры и гувернантка, выйдя изъ экипажа, остановились въ дверяхъ парадныхъ сѣней, украшенныхъ мрачными картинами, и молча смотрѣли на Гвендолину, точно ихъ впечатлѣнія зависѣли отъ ея приговора.
Объ остальныхъ дочеряхъ м-съ Давило,-- отъ шестнадцатилѣтней Алисы до десятилѣтней Изабеллы, ничего нельзя было сказать съ перваго взгляда, кромѣ того, что онѣ еще совершенныя дѣти, и что ихъ черныя платья значительно пообносились. Гувернантка, миссъ Мерри, была пожилая дѣвушка съ совершенно безцвѣтнымъ выраженіемъ лица. Поблекшая красота м-съ Давило казалась еще болѣе трагичнымъ отъ безпомощныхъ взглядовъ, бросаемыхъ ею на Гвендолину, которая критически осматривала все окружающее.
-- Ну что, дитя мое, нравится тебѣ этотъ домъ?-- спросила, наконецъ, м-съ Давило легкимъ тономъ упрека.