-- Напрасно, мэмъ. Во всемъ есть шансы хорошіе и шансы дурные, и наше счастье не на одной только ниткѣ держится.
-- Какая ты, право, Деннеръ! Точно французская еретичка! Для тебя, кажется, нѣтъ ничего страшнаго. А я всю свою жизнь боялась -- постоянно видѣла надъ собою что-нибудь, чего не могла допустить, не могла вынести.
-- Полноте, мэмъ, не унывайте, не показывайте тревоги, чтобы не перетревожитъ и другихъ. Къ вамъ вернулся богатый сынъ, всѣ долги будутъ уплачены, вы здоровы и сильны, у васъ такое лицо и такая фигура, что передъ вами всѣ ломятъ шапки, еще не зная, кто вы... позвольте поднять косыночку повыше... вамъ предстоитъ еще не мало радостей въ жизни.
-- Вздоръ! Какія радости можетъ дать жизнь старухѣ. У старухъ одна только радость, одно удовольствіе: мучить, надоѣдать, быть въ тягость. Какія напримѣръ у тебя радости, Деннеръ? Развѣ только то, что ты сознаешь себя моей рабой?
-- А не пріятно развѣ сознавать себя умнѣе, лучше окружающихъ? Не пріятно развѣ ухаживать за больнымъ мужемъ -- не пріятно дѣлать все хорошо? Да еслибы мнѣ дали сварить померанцовое варенье, я не умерла бы спокойно, пока не сварила бы его какъ слѣдуетъ. Вѣдь не все будни и тѣнь, бываютъ и праздники и солнышко; а я люблю солнышко, какъ кошка. По-моему, жизнь точно нашъ вистъ по вечерамъ, когда приходитъ Бенксъ съ женою къ намъ въ людскую. Я не особенно люблю эту игру, но разъ начавъ играть, люблю играть хорошо, люблю, чтобы и карты у меня были хорошія. Мнѣ пріятно знать, что будетъ дальше. Мнѣ хочется, чтобы и вы играли до конца, какъ слѣдуетъ, мэмъ, потому что ваше счастье было вѣдь и моимъ счастьемъ въ эти сорокъ лѣтъ. Но мнѣ пора идти, надобно взглянуть, какъ Китти накрываетъ на столъ. Я вамъ больше не нужна?
-- Нѣтъ, Деннеръ; я сейчасъ сойду внизъ.
И когда м-ссъ Тренсомъ спускалась по каменной лѣстницѣ, въ старомъ бархатномъ платьѣ и старинныхъ кружевахъ, ея наружность вполнѣ оправдывала комплиментъ Деннеръ. У нея былъ тотъ повелительно-царственный видъ, который возбуждаетъ особенное негодованіе и ненависть демократической, революціонной толпы. Она была такъ типична, танъ породиста, что никто не могъ бы пройдти мимо нея равнодушно: такая осанка пристала бы королевѣ, которой нужно было бы вступить на престолъ вопреки сильной оппозиціи, дерзнуть на нарушеніе трактатовъ, предпринимать смѣлые походы, захватывать новыя территоріи, стоять посреди самыхъ тяжелыхъ, безвыходныхъ обстоятельствъ и томиться тоской вѣчно жаждущаго и никогда не удовлетвореннаго сердца. А между тѣмъ заботы и занятія м-ссъ Тренсомъ невсегда были царственно-величественны. Въ послѣдніе тридцать лѣтъ она вела однообразно-узенькую жизнь -- удѣлъ всѣхъ бѣдныхъ дворянъ, никогда не ѣздящихъ въ городъ и непремѣнно неладящихъ съ двумя изъ пяти семей ближайшихъ помѣщиковъ. Въ молодости она слыла удивительно умной и даровитой, ей хотѣлось умственнаго превосходства -- она тайкомъ выхватывала лучшія страницы изъ опасныхъ французскихъ авторовъ и могла говорить въ обществѣ о слогѣ Борка, о краснорѣчіи Шатобріана, подтрунивала надъ лирическими балладами и удивлялась Thalaba Соусея. Она думала, что опасные французскіе писатели -- нечестивцы, и что читать ихъ сочиненія грѣшно; но многія изъ грѣховныхъ вещей были ей чрезвычайно пріятны, и многое несомнѣнно хорошее и добродѣтельное казалось ей пустымъ и безсмысленнымъ. Многіе изъ библейскихъ характеровъ казались ей странными и смѣшными; ее чрезвычайно интересовали разсказы о преступныхъ страстяхъ: но она тѣмъ не менѣе думала, что благо и спасеніе заключались въ молитвахъ и проповѣдяхъ, въ ученіи и обрядахъ Англійской церкви, одинаково далекой отъ пуританства и папизма,-- въ такихъ воззрѣніяхъ на этотъ и на грядущій міръ, которыя обезпечили бы, сохранили существующее устройство англійскаго общества неизмѣннымъ, ненарушимымъ, сдерживая, подавляя назойливость и недовольство бѣдныхъ. Она знала, что исторія евреевъ должна стоять выше всякой другой исторіи, что язычники разумѣется безбожники, и что ихъ религія совершенная нелѣпость, если смотрѣть на нее, какъ на религію,-- но классическое ученіе происходитъ отъ язычниковъ; греки славились скульптурой; итальянцы живописью; средніе вѣка были подъ гнетомъ мрака и папства; но теперь христіанство идетъ рука объ руку съ цивилизаціей, и земныя правительства, хотя немного запутанныя и шатающіяся въ чужихъ краяхъ, въ нашей благословенной странѣ прочно стали на принципахъ торіевъ и англійской церкви, поддерживаемыхъ преемственностью Брауншвейгскаго дома и умнымъ англійскимъ духовенствомъ. У миссъ Лингонъ была, разумѣется высшаго образованія, гувернантка, которая находила, что женщинѣ необходимо только умѣть написать складную записку и высказывать приличныя мнѣнія о предметахъ общихъ. И удивительно, какъ такое воспитаніе шло къ хорошенькой дѣвушкѣ, отлично сидѣвшей въ сѣдлѣ, умѣвшей немножко пѣть и играть, рисовать маленькія фигурки акварелью, лукаво сверкавшей глазами при какомъ-нибудь смѣломъ вопросѣ и принимавшей солидно-достойный видъ всякій разъ, когда ей случалось выкапывать что-нибудь изъ своей кладовой дѣльныхъ свѣдѣній. Но блестки остроумія и многообразныя свѣдѣнія, очень пріятныя и умѣстныя въ элегантномъ обществѣ во время нѣсколькихъ сезоновъ въ городѣ, не составляютъ еще положительнаго достоинства дѣвушки, какъ бы при этомъ она ни была хороша и свѣжа. Отрицаніе вообще всего хорошаго и честнаго, признаваемаго человѣчествомъ хорошимъ и честнымъ, далеко не надежный якорь въ морѣ житейскихъ искушеній и затрудненій. М-ссъ Тренсомъ была цвѣтущею до начала этого столѣтія, и въ теченіе долгихъ тяжелыхъ лѣтъ, минувшихъ съ тѣхъ поръ, все, на что она когда-то смотрѣла какъ ни, высшую степень образованности и талантливости, стало такимъ же безполезнымъ, безцвѣтнымъ, устарѣвшимъ, какъ какая-нибудь старомодная рѣзьба, матеріалъ которой никогда ничего не етоилъ, а форма давно стала не по вкусу живущимъ смертнымъ. Огорченія, оскорбленія, денежныя заботы, угрызенія преступной совѣсти измѣнили для нея видъ свѣта; въ утреннемъ сіяньи солнца отражалась тревога, во взглядахъ сосѣдей недоброе торжество или презрительное состраданье, а между тѣмъ годы шли, и она старѣлась. И что могло усладить дни такой ненасытной, требовательной души, какая была у м-ссъ Тренсомъ? Человѣкъ подъ гнетомъ продолжительнаго несчастія всегда найдетъ что-нибудь, что доставитъ ему нѣкоторое облегченіе. Когда жизнь кажется сотканною изъ тяжкихъ страданій, онъ съумѣетъ превратить сравнительно меньшее страданіе въ утѣху, если не въ наслажденіе. Желѣзная воля м-ссъ Тренсомъ не дала ей возможности преодолѣть или устранить тяжкія испытанія жизни и вся сосредоточилась на мелочныхъ проявленіяхъ. Она не была жестокой и невидѣла ничего привлекательнаго въ томъ, что называла удовольствіемъ старухъ,-- въ терзаніи окружающихъ; но она любила и дорожила всѣми, даже самыми ничтожными проявленіями власти, выпавшей ей на долю. Она любила, чтобы фермеръ стоялъ передъ ней съ обнаженной годовой, требовала, чтобы работа, начатая безъ ея приказанія, была передѣлана съ начала до конца; любила, чтобы ей всѣ прихожане низко кланялись, когда она по праздникамъ ходила въ церковь. Любила перемѣнять лекарства, выданныя крестьянамъ докторомъ, и замѣнять ихъ другими по своему рецепту, Еслибъ она не была такъ изящна и величественна, люди, знавшіе ея предшествовавшую жизнь, непремѣнно назвали бы ее злою, самоуправной старой вѣдьмой, съ бритвой вмѣсто языка. Но теперь этого никто не говорилъ; хотя никто не говорилъ и всей правды объ ней, никто не видѣлъ и не понималъ, что подъ этой внѣшней жизнью крылась женская болѣзненная чувствительность и боязливость, свернувшись подъ всѣми мелочными привычками и узенькими воззрѣніями, какъ какое нибудь трепещущее созданіе съ глазами, полными слезъ, и съ сердцемъ, полнымъ муки подъ кучей негоднаго мусора. Чувствительность и боязливость заговорили, затрепетали въ ней еще сильнѣе, еще громче при вѣсти о скоромъ возвращеніи сына; а теперь, когда она увидѣла его, она сказала себѣ съ горечью: "Счастливъ угорь, если его сварятъ, не сдирая шкуры. Самое величайшее счастіе, выпавшее мнѣ на долю,-- только возможность избѣгнуть величайшаго несчастія"!
ГЛАВА II.
Гарольдъ Тренсомъ не намѣревался провести цѣлый вечеръ съ матерью. Онъ привыкъ сосредоточивать большое количество дѣльныхъ фактовъ и свѣдѣній въ короткое пространство времени: онъ высыпалъ всѣ вопросы, на которые ему хотѣлось получить отвѣты, и не разводилъ дѣла ненужными парафразами или повтореніями. Онъ не вдавался въ подробности о себѣ самомъ и о своей прошлой жизни въ Смирнѣ, но отвѣчалъ довольно вѣжливо, хотя и кратко, на всѣ вопросы матери. Онъ очевидно былъ недоволенъ обѣдомъ, всюду подбавлялъ краснаго перца, спрашивалъ, нѣтъ ли консервовъ или соусовъ, а когда Гайксъ принесъ нѣсколько бутылокъ домашняго издѣлія, онъ перепробовалъ ихъ, нашелъ никуда негодными и наконецъ отодвинулъ свою тарелку съ рѣшимостью отчаянія. Однако онъ не утратилъ веселаго расположенія духа, нѣсколько разъ обращался къ отцу съ ласковыми вопросами и пожималъ съ сожалѣніемъ плечами, глядя, какъ Гайксъ нарѣзывалъ ему кушанья и кормилъ его съ ложки. М-ссъ Тренсомъ подумала не безъ горечи, что Гарольдъ выказывалъ больше чувства къ ея разслабленному мужу, который никогда ни на волосъ ничего для него не дѣлалъ, чѣмъ къ ней, отдавшей ему больше обычной доли материнской любви. Черезъ часъ послѣ обѣда Гарольдъ, перелистовавъ счетныя книги матери, сказалъ:
-- Я пройду къ дядѣ Лингону.