-- Все это очень хорошо, сказалъ человѣкъ въ грязной фуфайкѣ, съ презрительнымъ смѣхомъ. Но какже мы достигнемъ власти безъ голосовъ и безъ выборовъ?
-- Я скажу вамъ, въ чемъ заключается величайшая власть на свѣтѣ, сказалъ Феликсъ,-- въ общественномъ мнѣніи -- въ господствующемъ понятіи общества о правдѣ и неправдѣ, о чести и безчестіи. Это паръ, который долженъ двигать машинами. Можетъ ли политическая свобода сдѣлать насъ лучше, точно также какъ религія, которой мы не вѣримъ, если люди смѣются, видя, какъ ею злоупотребляютъ и оскверняютъ ее? А пока общественное мнѣніе таково, какое оно есть теперь, пока люди не имѣютъ лучшихъ и очищенныхъ понятій объ общественныхъ понятіяхъ, пока развратъ не считается гнуснымъ и не вызываетъ всеобщаго презрѣнія, пока людямъ не стыдно въ парламентѣ и внѣ парламента дѣлать изъ общественныхъ вопросовъ, касающихся блага милліоновъ людей, ширмы для своихъ личныхъ молочныхъ видовъ,-- я говорю, что одно распространеніе права голосовъ не поправитъ нашего положенія. Возьмите напримѣръ насъ, рабочихъ людей разнаго рода. Предположите, что изъ всякой сотни имѣющихъ право голоса -- тридцать человѣкъ воздержны, расположены ко всему хорошему, способны распознавать правду отъ неправды. А затѣмъ изъ остальныхъ семидесяти, составляющихъ избирательный округъ, половина нетрезвыхъ, ничего не смыслящихъ ни въ политикѣ, ни въ другомъ въ чемъ, и у которыхъ такъ мало добрыхъ чувствъ, что они тратятъ на попойки деньги, которыми они могли бы кормить и одѣвать своихъ женъ и дѣтей; а другая половина если не пьяницы, то такіе невѣжественные, неразвитые, или лучше глупые, что считаютъ величайшимъ благомъ для себя положить въ карманъ пятишиллинговую монету, когда имъ ее предложатъ. Въ чемъ же скажется политическая сила тридцати трезвыхъ людей? Сила будетъ на сторонѣ семидесяти пьяныхъ и глупыхъ избирателей; и я вамъ скажу, какого рода люди будутъ сажать людей въ парламентъ по своему усмотрѣнію.
Феликсъ видѣлъ всѣ лица вокругъ себя и замѣтилъ, что кругъ увеличился вновь подошедшими слушателями, но въ настоящую минуту онъ смотрѣлъ въ пространство, не останавливая взгляда ни на комъ въ особенности. Несмотря на спокойныя, хладнокровныя размышленія съ часъ тому назадъ, теперь закипавшая досада ускоряла его пульсъ, и желаніе унизить и уязвить то, что онъ ненавидѣлъ, готово было перейдти и въ слово и въ дѣло. Тонъ его сдѣлался рѣзкимъ и язвительнымъ.
-- То будутъ люди, которые возьмутъ на себя все дѣло кандидата и во что бы ни стало всунутъ его въ парламентъ: люди безъ прочныхъ и дѣйствительныхъ убѣжденій, но съ наборомъ напыщенныхъ словъ, которыми они съумѣютъ пользоваться при случаѣ; люди, ищущіе темненькихъ, грязненькихъ путей, чтобы составить себѣ карьеру, потому что такіе пути де требуютъ ни особенной талантливости, ни чистой совѣсти; люди, которые знаютъ всѣ ходы и лазейки подкупа, потому что въ собственныхъ ихъ душахъ нѣтъ ни одного неподкупнаго закоулка. Такіе люди будутъ непремѣнно господствовать тамъ, гдѣ большинство избирателей заботится больше о деньгахъ, о выпивкѣ, о разныхъ мелочныхъ цѣляхъ, касающихся лично ихъ и никого больше, чѣмъ о томъ, что искони вѣка называется правдой и правомъ на свѣтѣ. Представьте себѣ бѣднаго избирателя Джека, у котораго семеро дѣтей и двѣнадцать или пятнадцать шиллинговъ въ недѣлю, а можетъ быть и меньше. Джекъ не знаетъ грамотѣ -- я не стану говорить, кто въ этомъ виноватъ,-- ему никогда не довелось научиться читать; онъ такъ мало знаетъ. Что сдѣлаетъ бѣдный Джекъ, если къ нему подойдетъ какой-нибудь сладкорѣчивый незнакомецъ, одинъ изъ тѣхъ людей, которые будутъ преобладать, пока ихъ не выживетъ общественное мнѣніе? Положимъ, что этотъ сладкорѣчивый незнакомецъ средняго роста, плотный, въ топкомъ бѣльѣ, въ модномъ сюртукѣ, настолько открытомъ, чтобы было видно изящную золотую цѣпь; нашъ братъ -- неуклюжій, закопченый, нахмуренный чернорабочій; у него цвѣтъ лица невинный, бѣло-розовый, волосы очень гладкіе и свѣтлые; -- словомъ, человѣкъ весьма почтенный, носящій одно изъ звучныхъ, распространенныхъ англійскихъ племенъ -- что-нибудь въ родѣ Грина, или Пеккера, или Вальсона или пожалуй Джонсона....
Феликса прервалъ взрывъ хохота большинства слушателей. Нѣкоторые обернулись къ Джонсону, стоявшему по правую руку Феликса, въ самомъ началѣ описанія, за ними постепенно послѣдовали другіе, пока наконецъ на немъ не остановилось всеобщее вниманіе,-- и первый взрывъ смѣха двухъ-трехъ, знавшихъ имя атторнея, достаточно посвятилъ всѣхъ въ тайну, чтобы сдѣлать удовольствіе общимъ. Джонсонъ, стоявшій твердо, пока не было упомянуто его имя, теперь поспѣшилъ уйдти, перейдя отъ необычайной красноты къ необычайной блѣдности и ощупавъ инстинктивно записную книжку въ карманѣ, какъ будто чувствуя, что не вредило бы записать имена свидѣтелей.
Всѣ хорошо одѣтые слушатели тоже отошли, думая, что букетъ спича заключался въ выходкѣ противъ Джонсона, напомнившій имъ сцену за обѣдомъ.
-- Кто такое этотъ Джонсонъ? сказалъ Христіанъ молодому человѣку, стоявшему возлѣ него и разсмѣявшемуся въ числѣ первыхъ. Любопытство Христіана было естественнымъ образомъ возбуждено тѣмъ, что можно было бы назвать золотой случайностью.
-- Атторней изъ Лондона. Онъ стоитъ за Тренсома. Этотъ хохлатый малый въ углу вѣроятно какой-нибудь демагогъ изъ радикаловъ, и Джонсонъ вѣроятно какъ-нибудь оскорбилъ его; иначе онъ не сталъ бы такимъ образомъ говорить противъ человѣка изъ своей же партіи.
-- Я слышалъ, что у Джермина былъ какой-то Джонсонъ подручнымъ, сказалъ Христіанъ.
-- Очень можетъ быть, но теперь онъ обитатель Лондона,-- человѣкъ очень дѣятельный и совершенно самостоятельный, имѣющій свою собственную контору. Ха, ха! Вотъ будетъ потѣха, если всѣмъ этимъ либераламъ подставятъ ножку тѣ же самые рабочіе, которыми они такъ восхищаются!