Эти соціальныя перемѣны въ приходѣ Треби -- одна изъ капель въ морѣ общественной дѣятельности. Частная жизнь небольшихъ кружковъ неизбѣжно обусловливается широкой общественной жизнью, съ тѣхъ поръ какъ первобытной коровницѣ нужно было присоединиться къ странствованіямъ клана, потому что ея корова паслась на общемъ полѣ. Даже въ теплицѣ, гдѣ прелестная камелія томится по душистому ананасу, гдѣ никому изъ нихъ нѣтъ дѣла до того, идетъ ли за стѣнами оранжереи дождь, или дуетъ холодный вѣтеръ,-- есть подземный аппаратъ изъ трубокъ съ горячей водой, остывающей отъ небрежности садовника или отъ недостатка угли. А жизни, о которыхъ мы теперь толкуемъ, не тепличной породы; онѣ выросли на простой сырой землѣ, выносили всѣ случайности погоды. Что же касается до погоды 1835 года, то какой-то пророкъ того времени предсказалъ, что электрическое состояніе облаковъ политической атмосферы произведетъ необычайные безпорядки въ органической жизни, и онъ нашелъ бы подтвержденіе своему замѣчательному предсказанію во взаимномъ вліяніи различныхъ участей, которымъ предстоитъ слиться въ теченіи нашего разсказа. Еслибы разнородныя политическія условія Треби-Мата не были приведены въ броженіе биллемъ о реформѣ, Гарольдъ Тренсомъ не явился бы кандидатомъ отъ Ломшайра, Треби не была бы избирательнымъ пунктомъ, Матью Джерминъ не сталъ бы искать дружбы диссентерскаго проповѣдника и его паствы, и почтенный городъ не наводнили бы прокламаціи болѣе или менѣе льстивыя и съ оглядкой,-- условія, въ подобныхъ случаяхъ совершенно необходимыя, чтобы не попасть въ просакъ и сдѣлать дѣло.
Такимъ образомъ, вслѣдствіе этихъ условій, одинъ молодой человѣкъ, по имени Феликсъ Гольтъ, возымѣлъ громадное вліяніе на жизнь Гарольда Тренсома, хотя природа и фортуна сдѣлали все, что только можно было, чтобы поставить участь этихъ двухъ людей какъ можно дальше одну отъ другой. Феликсъ былъ наслѣдникомъ ни болѣе ни менѣе какъ площаднаго лекаря; мать его жила въ одномъ изъ закоулковъ Треби-Магна, и чистая комната ея украшалась нѣсколькими рамками, въ которыхъ подъ стеклами виднѣлись свидѣтельства о высокихъ достоинствахъ слабительныхъ лепешекъ Гольта. Трудно было бы придумать что-нибудь менѣе сходное съ долей Гарольда Тренсома -- доли этого сына площаднаго лекаря, за исключеніемъ чисто внѣшнихъ фактовъ; напримѣръ того, что онъ тоже называлъ себя радикаломъ, что онъ былъ единственнымъ сыномъ матери, и что онъ недавно возвратился домой съ идеями и намѣреніями весьма не по сердцу матери.
Но м-ссъ Гольтъ не любила скрывать своихъ тревогъ и заботъ, какъ м-ссъ Тренсомъ, и не была лишена отрады изливать свою душу передъ снисходительнымъ другомъ. 2-го сентября, когда Гарольдъ Тренсомъ въ первой разъ бесѣдовалъ съ Джерминомъ, и когда адвокатъ возвратился домой съ новыми планами насчетъ собиранія голосовъ, м-ссъ Гольтъ надѣла чепецъ въ девять часовъ утра и отправилась къ достопочтенному Руфусу Лайону, священнику индепендентской капеллы, называемой въ просторѣчіи "Мальтусовымъ Подворьемъ".
ГЛАВА IV.
Р. Лайонъ жилъ въ маленькомъ домѣ значительно похуже дома приходскаго причетника, возлѣ самаго входа на подворье. Распространеніе и процвѣтаніе диссентерства въ Треби дало возможность расширить самую капеллу, на что и ушли всѣ вклады новыхъ членовъ, такъ что ничего не осталось для увеличенія доходовъ священника. Въ это утро онъ, какъ и всегда, сидѣлъ въ низенькой комнаткѣ верхняго этажа, называемой кабинетомъ, отъ которой отгораживался перегородкой чуланъ, служившій ему спальней. Книжныхъ полокъ было недостаточно для его старинныхъ книгъ, и онѣ лежали вокругъ него грудами. Между каждой такой грудой оставлено было узенькое пространство, потому что священникъ любилъ ходить въ часы размышленій, а для его худенькихъ ногъ въ черныхъ шелковыхъ чулкахъ, подвязанныхъ подъ колѣнами черными лентами, было нужно очень мало пространства. Онъ и теперь ходилъ взадъ и впередъ, сложивъ руки на спинѣ. Лицо его казалось старымъ и истощеннымъ, хотя пряди волосъ, падавшихъ съ его плѣшивой головы до плечъ, сохранили первобытный каштановый оттѣнокъ, а большіе темные близорукіе глаза были все еще ясны и свѣтлы. Съ перваго взгляда онъ казался чрезвычайно страннымъ старичкомъ, какой-то заплесневѣлой древностью; вольнодумные школяры часто бѣгали за нимъ, крича ему вслѣдъ разныя прозвища, и во мнѣніи многихъ почтенныхъ прихожанъ тоненькія ножки и широкая голова стараго Лайона способствовали увеличенію смѣшныхъ и нелѣпыхъ сторонъ диссентерства. Но онъ былъ слишкомъ близорукъ для того чтобы замѣчать, что надъ нимъ подтрунивали,-- слишкомъ далекъ отъ міра мелочныхъ фактовъ и побужденій, въ которомъ жили люди, подтрунивавшіе надъ нимъ. Размышленія о великихъ текстахъ, которые какъ будто уходили глубже, чѣмъ больше онъ старался проникнуть въ нихъ, уразумѣть ихъ,-- такъ сосредоточивали все его вниманіе, что ему никогда не приходило на умъ подумать, какой образъ воспроизводитъ его маленькая фигурка на сѣтчатой оболочкѣ легкомысленныхъ созерцателей. Добрый Руфусъ былъ не безъ гнѣва, и не безъ эгоизма; но они были въ немъ только пыломъ, придававшимъ силу его вѣрованіямъ и его ученію. Слабою стрункой его было истинное значеніе дьяконовъ въ первобытной церкви, и его маленькая, нервическая фигурка трепетала съ головы до ногъ при столкновеніи съ доводомъ, на который у него не находилось отвѣта. Въ дѣйствительности, единственными моментами всецѣлаго сознанія тѣла были въ немъ тѣ моменты, когда онъ дрожалъ подъ наплывомъ какихъ нибудь тревожныхъ мыслей.
Онъ обдумывалъ текстъ къ предстоящей воскресной проповѣди: И народа изрекъ Аминь,-- текстъ, казавшійся чрезвычайно скуднымъ и распавшійся сперва только на два предложенія: "Что было сказано? и кто сказалъ"? Но эти два предложенія разрослись въ вѣтвистую рѣчь. Глаза проповѣдника расширились, улыбка заиграла на губахъ его, и, какъ всегда въ порывѣ пдохновенія, онъ началъ высказывать мысли свои громко, переходя отъ быстраго, но внятнаго полутона до громкаго энергическаго rallentando.
"Братія, вы думаете, что великій возгласъ этотъ подняли въ Израилѣ люди медлившіе высказать "аминь", пока сосѣди ихъ не скажутъ аминь? Вы думаете, что можетъ возникнуть громкій единодушный крикъ за правду -- крикъ всего народа, какъ одного человѣка, подобный гласу архангела, поразившему всѣхъ на небесахъ и на землѣ,-- если каждый изъ васъ станетъ оглядываться и смотрѣть, что скажетъ, да сдѣлаетъ сосѣдъ, или надвинетъ шапку на лицо, такъ что и не слышно будетъ ничего, если онъ даже крикнетъ? Какъ поступаете вы: когда слуга Господень возстаетъ передъ вами, чтобы возвѣстить вамъ Его велѣнія, разверзаете ли вы души ваши передъ Словомъ, какъ разверзаете окна, чтобы оросить дождемъ растенія, на нихъ стоящія? Нѣтъ; одинъ блуждаетъ глазами по сторонамъ, подавляя душу мелочными вопросами, въ родѣ: что подумаетъ братъ X? не слишкомъ ли возвышенно это ученіе для брата Z? что скажутъ на это члены церкви? Другой..."
Тутъ отворилась дверь, и старая Лидди, служанка священника, выставила голову, чтобы сказать плаксивымъ голосомъ, перешедшимъ подъ конецъ рѣчи въ нѣчто подобное стопу:-- М-ссъ Гольтъ желаетъ переговорить съ за.мы: она говоритъ, что пришла не во время, но она въ такомъ горѣ...
-- Лидди, сказалъ Лайонъ, быстро переходя къ обыкновенному разговорному тону, если тебя одолѣваетъ врагъ, обратись къ Езекіилю, 13 и 22, а стонать не слѣдуетъ. Ты только вводишь дочь мою въ искушеніе; она вчера не хотѣла ѣсть хлѣба, потому что видѣла, какъ ты его обливала слезами. Такимъ образомъ ты подаешь поводъ отзываться объ истинѣ слегка и доставляешь врагу торжество. Если ты поддаешься ему вслѣдствіе боли въ лицѣ, пей понемногу теплый эль за обѣдомъ,-- мнѣ денегъ не жаль.
-- Теплый эль не отучитъ миссиньку Эсѳирь говоритъ слегка обо всемъ -- она терпѣть не можетъ, когда пахнетъ элемъ.